Воспоминания Зинченко П.С.

Пётр Сергеевич ЗинченкоИстория Баварской церкви ЕХБ из воспоминаний Зинченко Петра Сергеевича (7/3/1929-7/9/2016)
Дата ее организованного рождения — 16 сентября 1962г. Почему организованного, а не духовного рождения? Потому что церковь создается из духовно рожденных членов. Значит, у этой даты была предыстория.

1. Липоворощанская церковь

Баварская церковь возникла из остатков Липоворощанской (в настоящее время Яснополянской) церкви. В 1949г., когда я стал членом Липоворощанской церкви, она насчитывала около 70 членов и собиралась в половине дома Соляника Ф.Ф. В довоенные и военные годы эта церковь многое претерпела. Многие ее братья были репрессированы. После войны она насчитывала 25–30 человек пожилого и среднего возраста. Когда после войны возвратились Кривошеевы Иван Савич и Михаил Савич, они начали работу по оживлению служения в церкви. Михаил занялся пением, а Иван — проповедниками. Методы их работы были нетрадиционными. Появилась молодежь, хор. А затем церковь начала увеличиваться за счет уезжающих из сел братьев и сестер. Это было для городских церквей большим подкреплением. Они увеличивались за счет уменьшения сельских церквей Харьковской и Белгородской областей. Причины бегства из сел различны, но преобладали две: материальная для молодежи; гонения и их опасность в основном для братьев служителей. Многие из них уже отсидели по два срока или по одному с высылкой (В. Ф. Шиповской, В. Ф. Сыромятников и др.). Что привнесли те и другие в жизнь церквей г. Харькова, а именно Ярославской и Липоворощанской? С 1948г. церкви на ХТЗ, Сомовской, Гиевской были закрыты. Старые служители привнесли опыт труда и борьбы (а некоторые и опыт угождения миру). А молодежь привнесла опыт благовестия, пламенный дух, ревность в служении, пении, жажду Слова Божия.
В центральной общине на Ярославской 28 это вылилось в конфликт между ревностной молодежью (имена некоторых хочу отметить: Н.К. Ноздрачов, И.С. Бадулин, М.А. Бондаренко, Б.М. Здоровец, А.И. Стрельцов, В.А. Лозовой, Баранник Б. и др., всего 23 чел., о которых старший пресвитер написал письма, чтобы их не принимали по церквям. В Липоворощанской церкви этого не произошло. Хотя некоторые трения и были с частью уже начавшей костенеть молодежью. Но пресвитер В.Ф. Шиповской и диакон М.К. Малеев были на стороне молодежи, а хозяин молитвенного дома Соляник Ф.Ф. сам часто разъезжал с молодежью по церквям. Еще раз напомню, что тон в служении начали задавать молодые проповедники В. М. Беличенко из Белгородской области, С. П. Прохоров с Джамбула, В.М. Гомела из села, Орябинский Ф.Я. тоже из села (отрабатывал после техникума в другом городе). Но мир, атеизм, оправившись от потрясений войны, начал наступление на веру в Бога. Если в 1946г. на Ивановке совершали крещение 76 чел открыто, то в 50-е годы начали совершать крещения небольшими группами и зачастую ночью. Я сам в 1947г. ночью принял крещение. Почему я много пишу о Липоворощанской общине? Без правильного и последовательного исследования развития под водительством Божьим этой церкви нельзя понять, что же собой представляет сегодня Баварская церковь: строение Божье или часть отделившихся от официального ВСЕХБ раскольников? Продолжая воспоминания о жизни и служении Липоворощанской общины, хочу отметить, как защищал церковь и молодежь старец-пресвитер В.Ф. Шиповской. Когда уполномоченный по делам религиозных культов (далее ДРК) вызвал его к себе и начал угрожать закрытием общины за нарушение закона о культах, он ответил:
— В моей церкви все в порядке.
— А по вагонам разъезжают и поют, это что? — продолжал уполномоченный. На это старик отпарировал:
— А, эти “петушки”, что разъезжают и поют по вагонам? Это не мое дело. Там есть проводники, милиция. Наблюдать за порядком это их дело, а я за молитвенный дом отвечаю.
Эта защита для старика-пресвитера закончилась его отстранением в 1955 г. от руководства церковью. В 1953 г. на членском молодежном собрании в присутствии диакон Малеева М.К. меня избрали по предложению руководства церкви ответственным за молодежь. Мы же решили, что у нас будет коллегиальное руководство: 5, потом 6, опять 5 братьев руководили жизнью и служением молодежи. Каждый из этих братьев был ответственный за определенный труд с молодежью: благовестие, разбор Слова, беседы, пение, проведение праздников, работа с детьми, помощь больным, многодетным. В 1955 г. с беседами посещали Надежду Петровну.
Хочу отметить, что в 50-е годы по причинам, ранее упомянутым, в Баварскую церковь тянулась молодежь из г. Харькова и с Основы на разборы, браки и даже похороны. Этому причиной был дух Божий, который зажигал молодежь. И как я уже упоминал, беседы Надежды Петровны, а затем и А.Ф. Прокофьева, и других детей Божьих. Еще раз хочу возвратиться к той духовной пользе, которую принесли старшие и по возрасту, и по опыту эти Божии работники. В своих беседах приводя примеры из своей жизни, они были открыты, скромны, не делали себя героями веры. Это был хороший пример для подражания молодежи тех годов. Вот несколько примеров из своего опыта миссионерки Надежды Петровны:
1. Когда их держали на т. наз. фильтрации (просеве) при репатриации из Германии, однажды произошел такой случай: девушек из просева повели в баню, в том числе и Надежду Петровну. Когда они начали мыться, солдаты охраны стали заглядывать и отпускать реплики. Надежда Петровна взяла ковш кипятка и пригрозила: «Еще раз откроете — ошпарю кипятком». Солдаты перестали заглядывать. А внутри у нее отложилось: «Моя победа». Последствия этого скоро дали о себе знать. «Меня вызвали на допрос — вспоминала Надежда Петровна, — Допрашивал майор КГБ или контрразведки, а недалеко от него сидел дед в шубе. Допрос для меня был очень тяжелым. Я не успевала внутренне помолиться. Ведь майора интересовало не только, шпион я или нет, но и мое образование, особенно богословское. Атеисты не хотели пропускать в СССР обученных миссионеров. Но вот майор встал и вышел. Я сразу подумала: “Вот теперь я помолюсь до его возвращения”. Но ко мне поворачивается дед в шубе и говорит: “Продолжим разговор”. Я внутри решила использовать опыт победы в бане. Говорю этому деду: “Дедушка, сиди лучше тихонько грейся”. Но этот дедушка резко встает, сбрасывает шубу и кричит на меня: “Встать! Допрос продолжается!” А этот дед — генерал КГБ, и майор у него только помощник. Как я уже извинялась перед этим дедом-генералом! Урок на всю жизнь не пользоваться своими успехами в отчете людям о своем уповании на Господа.
2. Урок о беспечности. «Одна многодетная сестра попросила меня посмотреть за ее детьми. Я с радостью согласилась. И сестре послужу, и Слово Божие буду изучать, и отдохну от поездок. И вот первый день. Я покормила детей и попросила их вести себя хорошо, ушла в другую комнату. Только я села, открыла Книгу, как из детской — крик, шум, плач. Я туда. Старшие дерутся, меньшие плачут. А один мальчик на кровати уцепился зубами за ковер из лоскутиков и разорвал его пополам. Пришлось мне перестраивать свои планы. Молиться, чтобы Бог дал мне силы справиться с детьми. Вместо отдыха, за время отсутствия сестры, так устала с детьми, что миссионерские поездки стали отдыхом. Урок: дела, которого не знаешь, не считай маловажным и не приступай к нему беспечно.
3. Как выполнять слова Христа «да, да, нет, нет, а что сверх, то от лукавого». Надежда Петровна учила, что на простые вопросы надо отвечать просто. Если это «да», так да, а бывает кто-то спрашивает: «Ты можешь это сделать?» А в ответ: «Ну какой разговор! Это мне ничего не стоит!» И далее, в таком духе, когда, по словам Христа, надо только сказать «да». И на вопрос: «Ты можешь?» Ответ: «Да ты что! Ни в коем случае! За кого ты меня считаешь!» и т.д. А через несколько минут раздумья: «Да вообще-то можно сделать, но, наверное, я не смогу». Так почему не сказать сразу: «Нет», или: «Подумаю, а потом скажу».


2. Из моей биографии

Прежде чем перейти к дальнейшим событиям Липоворощанской церкви, я сделаю отступление, в сторону моей духовной биографии. Родился я в 1929 г. 7-го марта в с. Бражники Ново-Водолажского р-на Харьковской обл. в семье верующих. Дедушка был диаконом Соколовской церкви. Но уже в начале 30-х годов все церкви, и православные и баптистские, были закрыты, а в помещениях православных церквей сделали клубы. Родители начали охладевать без собраний, но Библия, подарок дедушки, была хранима, как наибольшая ценность. Среди сверстников были и дети репрессированных братьев. Когда их за глаза называли «шкапцями» (скопцами), я всегда воспламенялся за них. Это было первое глубокое осознание моей принадлежности к народу Божьему. Пройдут еще годы, пока оно станет моей реальностью. Следующим толчком в моем сознании в отношении к верующим был случай с пресвитером из с. Беляевка, старцем Москаленко зимой 34–35гг. Мать нас за него выговорила: «Ведь это же верующий дедушка».
1939г. — первая молитва матери в моем присутствии и мои слезы вместе с ней (я уже был пионером).
1940г. — первый раз прочел Библию.
1941г. — мать научила молитве «Отче наш».
1942г. — первый раз был в собрании, после этого посещал их много раз.
1943г. — первый раз молился и в этом же году (после того, как сгорел дом) пришел в Харьков. Посещал собрания и кино. У меня на селе были собственные автомат, винтовка, карабин, а с финкой я и в собрание ходил.
1944г. — стал комсомольцем.
1945г. — выбросил комсомольский билет.
1946г., 19 января, — отдал свое сердце Господу.
1947г. — принял крещение.
В училище военрук агитирует, в конце я сказал о своей вере в Бога. Последовал райком. Еще с 1946г. ревностно трудился с Соколовской молодежью и в г. Харькове. В 47–48гг. обучался у Лидии Владимировны пению и нотной грамоте. В 1948г. пел в хоре на Ярославской 28. А членом был в Соколовской церкви.
В 1949г. женился и стал жить на Ясной Поляне, по ул. Ломоносова. Стали с женой Верой Яковлевной посещать Липоворощанскую церковь, но первый год было трудно ужиться с той духовной атмосферой, которая была в здешнем хоре и в молодежи. Собрание идет, все так, закончилось не так как у нас в Соколово (Иван Яковлевич Антонов говорил о благодати и законе).
Жили мы с женой у моей двоюродной сестры на квартире, в неуютной комнате, в которой до нас держали кролей. Норы замазали глиной, спали на топчане, покрытом рогожкой, а укрывались шинелью. Но ко дню рождения Вовы сделали ремонт и дед Яков Петрович сделал для новорожденного кроватку, в которой все 9 детей выросли, да еще и внуки спали. А в 1951г. во время моего отсутствия к нам переехали родители жены, а за ними и их дети. Яков Петрович перешел на другую квартиру, а в 1953 г. взял участок для застройки на Джутова 2. Но так как у него не было средств для постройки, он предложил мне строиться вместе с ним. Я согласился, так как меня к этому вынудили обстоятельства: в 1953г. у меня было уже двое детей, а квартиру пришлось освободить приехавшей из Сибири сестре. Теперь, несмотря на пройденный путь, видно, что это было водительство Божье. И на заводе квартира ушла с рук. В этом же году мы начали строить дом с тестем на новом массиве возле Жиркомбината. Была построена времянка размером 6 на 4 м. В ней три года жили и строили дом Яков Петрович с Ириной Федоровной, я с женой и двумя детьми, Полина Яковлевна и Ваня (Иван Яковлевич). Были большие неудобства: теснота, недоедание, но ропота не было. Теща видела, что я с семьей терплю наравне со всеми, а работаю по 12 часов в сутки на тяжелой работе, и предложила питаться отдельно. Яков Петрович с этой затеи посмеялся, а я его поддержал: «Варите два борща, а я попробую, чей вкуснее, тот и буду есть».
Все осталось по-старому до конца стройки. В 1956г. дом на два выхода за исключением внутренней отделки был закончен. В это время хозяин молитвенного дома Соляник Ф.Ф. заявил, что его сын возвращается из армии и требует освободить помещение. В это время политические обстоятельства складывались для церкви следующим образом: смерть Сталина, заигрывание Хрущева с Америкой и Западом, обмен общественными и религиозными делегациями. В это время нас с Яковом Петровичем попросили сдать в аренду дом на 5 лет Липоворощанской церкви. После молитвы мы получили утверждение от Бога и согласились. И летом 1956 г. церковь стала Баварской, перейдя в новый, переоборудованный в молитвенный, дом на Джутова 2. В новом, более обширном доме усилилась и работа с молодежью.

 

3. На распутье

Делая эти записи, я посмотрел на фото 1957г. в молитвенном доме. Среди молодежи вижу Демина Анатолия (Основа), Митю Канищева, Борю Б., Леню Минку, Мишу из Полтавы, Володю Сирица из Мерефы и др. Они тянулись к тому огню, который горел в Баварской церкви среди молодежи. Но и они привносили свой огонь. В эти годы часто посещала нас группа музыкантов из Малиновки. Затем с зажигающим сердце пением стала появляться Тоня Деминова, и с сокрушающим сердце пением (особенно «В багрянице стоишь ты в терновом венце») Ваня Кузьмин. Я называю их такими именами, которые у них были тогда. Да я и сам, уже будучи служителем церкви, долго оставался просто братом Петей Зинченко. И сейчас, когда встречаю старых друзей, как сладкий звон слышу: «А, брат Петя».
В 1957–58 гг. отношение к церкви начало резко изменяться, на церковь началось давление. Знаменитое выражение Никиты Хрущева о том, что будет в конце первой семилетки в 1965г. и к концу другой семилетки в 1972г., дало сигнал для всех рангов власти оказывать давление, усилить гонение на христиан. Первое такое давление на Баварскую церковь со стороны уполномоченного по делам религиозных культов началось за свидетельство в поездах, посещение других церквей, собрания молодежи в лесу. У пресвитера уполномоченным было отобрано свидетельство о регистрации общины. И 4 месяца собраний в молитвенном доме не было. Затем документ отдали, но исполнительный орган (наподобие церковного совета) во главе с новым руководящим Гирычем пошел на закулисную сделку с уполномоченным. Открыто сняли с регенства Илью Кирилловича, а тайно, без ведома церкви, культу доложили, что меры против неумеренных благовестников приняты. Какие, я узнал только случайно от диакона Малеева М. К. Несколько благовествующих братьев исполнительный орган церкви, в угоду уполномоченному культов, взял тайно на замечание, но никто из церкви, даже двадцатка, не знал об этом.
Когда же после 4-хмесячного перерыва богослужения возобновились, то на первом преломлении Гирыч П.С., совершающий преломление, объявил: «Отлученные и на замечании участвовать не могут». Я пишу записку: «А я могу участвовать?» Он кивает мне в хор в знак согласия, но я не участвовал от служителя, который находится в неправде и совершает вечерю. До 1956г. удовлетворялись общениями по поводу дней рождения и др. Дальше уменьшились приглашающие с большими домами (дочери замуж вышли), а в таких, постоянно открытых для молодежи домах, как дом Орябинского Я.П., его жены и Евы Яковлевны, было тесно. Поэтому с наступлением тепла мы часто после утренних воскресных богослужений отправлялись с молодежью в лес. Там пели, беседовали, молились. В это время начали приходить и комиссии из райисполкомов для проверки, где брали материал для постройки дома и т.д. Но здесь они не нашли зацепки. Те же, что нас посещали с беседами, имея опыт и больше ведения, готовили нас (а вернее, Господь через них) к битве с миром. Очень ободряющие беседы проводил Куц (служитель из Полтавской обл., где когда-то жил И.П. Кузьмин). Он рассказывал о своем методе благовестия, хуторская пасека, коровы, лошади и т.д.  О Васе Беличенко, его посещениях в Полтавской обл., а также о поездке группы верующей молодежи в Василенково в Полтавской обл. стало известно в церкви. Реакция уполномоченного и руководящего Гирыча П.С. на это посещение была неодобрительной. Голосование в хоре показало, что работа, проведенная в церкви, дала положительные результаты. За наказание Васи проголосовали только Гирыч и еще один человек. Уехал Сережа Прохоров со своей семьей, током был убит Федя Орябинский. Становилось тяжелее бороться с нажимом руководящего Гирыча П.С.
В 1958 г., когда вопрос стал о его рукоположении на пресвитера, он не прошел из-за ереси, а руководящим остался. Его оставили уполномоченный и старший пресвитер.
Баварская церковь поддерживала отношения и с группами из других церквей, например, с группой Алексея Федоровича. Особенно из Харьковской церкви. Это были братья и сестры, которых за благовестие отстранили от участия в хлебопреломлении. Сюда же вошла и часть друзей из группы Б.М. Здоровца. В основном эта группа была молитвенной. Ее знаменем было освящение, цель — молитва о пробуждении народа Божьего по всему безбожному Союзу. Это начинание проникало и в церковную жизнь как Баварской, так и других церквей. О духовном состоянии церкви того времени можно судить по одному случаю. Когда я в 1957 году после травмы лежал в первой городской больнице, то за 20 дней моего пребывания там в самый бедный на посещения день у меня было 13 братьев и сестер, а в другие дни от 50 до 112 чел. в день. Благо, что свидания были через окно, а то врачи запретили бы их из-за моего диагноза — сотрясения мозга. Имея такой пламенный дух, дети Божьи, особенно молодежь, видели, что мир гибнет, атеизм наступает, а руководство ЕХБ не только не призывает церковь противостать ему, но и всячески старается способствовать разрушению церкви изнутри через отступников-пресвитеров или их помощников. Любимой темой этих горе-пастырей тогда было: повинуйтесь пресвитерам и властям. Вот и все, что нужно для вас, для вашего спасения. В этом усердии сделать власть господствующего атеизма авторитетной для верующих они доходили до абсурда, или, проще, нелепости. Однажды руководящий Баварской общины Гирыч П.С. перед собранием завел беседу с сестрами на Ярославской 28 на эту тему. У него были и сторонники, и такие, кто смотрел на его толкования с сомнением. Он начал разъяснять Римл. 13, что начальник — это Божий слуга.
— А кто же этот начальник? — спросили у него.
— Милиция! — последовал ответ. Тогда Павел Степанович Арестов задал вопрос:
— А этот Божий слуга, милиционер, спасен?
— Конечно! — ответил Гирыч.
— А зачем же тогда в церковь вступать, терпеть лишения, когда спасение можно получить, вступив в милицию? — возразил Павел Степанович.
Но неутвержденные души под влиянием этой воспитательной работы так называемых вышестоящих братьев все же мало-помалу начали терять духовные ориентиры (путевые знаки, по слову Божьему). Это открывалось позже, когда был сделан призыв по всей стране свергнуть иго атеизма с церквей ЕХБ. Но об этом я буду говорить немного позже. Сейчас же хочу отметить еще одну проблему, возникшую в те годы перед пробужденной молодежью. Основным методом евангелизации в то время было пение по вагонам с последующей беседой с желающими. Причиной этого было то, что в эти благовествующие группы входила в основном «зеленая» молодежь, которая могла только петь. А чтобы петь, нужны были спевки, изучение нотной грамоты. Нотных сборников было недостаточно даже для хористов по церквям. Их в СССР нигде не выпускали, начиная с 1927 г. Борис Максимович Здоровец решил эту проблему на то время оригинально, хотя это было опасно, за что и отсидел 7 лет в тюрьме + 3 года ссылки. Он хорошо знал ноты и, имея дар пения и музыки, руководил и струнным оркестром, и хором в п. Ольшаны. А до этого — группой молодежи в Харькове. Среди христиан стали появляться новые поэты и композиторы. Так, Георгий Петрович Винс еще в 50-е годы, во время тяжелых семейных обстоятельств, написал своей жене Надежде Ивановне для ободрения стихотворение: «Нам жизнь дана не для пустых мечтаний», где были и такие слова: «… Но чтобы я и ты были готовы служить Христу и в горе и в скорбях». А так как его жена молилась: «Господи, если заберешь сына моего Петю, то забери и меня», — в одном куплете Георгий Петрович отметил: «Вокруг нас мир в неверье погибает, а мы желаем землю покидать» (позже В.М. Беличенко изменил на «грешников спасать»). Это стихотворение через короткое время уже стало духовной песней, и на всех молодежных общениях ее пел мужской хор. И для того, чтобы эта и другие песни, не вошедшие в старые сборники, распространить, Борис Максимович с группой ревностных друзей наладил печать на гектографе. Так появился первый нотный сборник. Затем эта печать использовалась для распространения некоторых обращений к церквям. В преддверии открытого обращения инициативной группы с первым посланием ко всем церквям было распространено воззвание с эпиграфом: «Прокляните Мероз за то, что не пришли на помощь Господу с храбрыми Его». Это отрывок из песни Деворы, которую она воспела после поражения Сисары, врага Израиля (Суд. 5). В этом воззвании говорилось о преступном отношении жителей этого города к войне Божией, которую Бог вел через Своих храбрых помощников, Варака, Девору и колено Неффалима и Завулона с врагами Своего народа. И в то время как Неффалим и Завулон обрекли себя на смерть, исполняя волю Божию, рувимляне спорили, идти им или не идти воевать, Дан с кораблями спокоен, а возле него на пристани и Асир беспечен. Если даже Сисара вздумает добраться до них с колесницами — они просто сядут на корабли и спасутся от гибели. А ведь они составляли одно целое пред Господом. На наперстнике судном у первосвященника были все 12 колен, на столе предложения полагалось 12 хлебов. Поэтому те, кто хотел сохранить свое благополучие за счет обреченности других, получили в удел не благословение, а проклятие. Поучение для христиан 20 века следующее: если 12 колен составляли один народ Божий и должны были единодушно выступать на защиту наследия Божьего и удела, полученного ими от Бога, то тем более возрожденные христиане, которые составляют не только один народ Божий, но и являются членами одного тела во Христе, должны единодушно выступать на защиту удела Божьего. А удел Его, говорит псалмопевец, соблюдать Слово Божье. Слово же Христа, истинного Бога: «Идите, научите все народы, крестя их… и се, Я с вами…», то есть Господь наш удел. Как говорит Давид в Псалме 15, «Господь часть наследия моего». Но за это наследие надо бороться. Господь свое присутствие с нами обусловил соблюдением Своих заповедей, Своего Слова. Поэтому противостанем атеизму своими дружными рядами, поэтому скажем, как Навуфей: «Сохрани меня Бог, чтобы я продал наследие отцов моих».
Вот такого содержания воззвание было размножено на синьке (печать Борисова) и разослано по всему Союзу, но в большей мере — по Украине. Дальнейшие события показали, что история Деворы и Варака повторилась и в 1961 и последующие годы. Одни созревали, чтобы повторить подвиг 10 000 самоотверженных, или храбрых, как Ангел называет их, и вступить в бой с атеизмом, а другие созревали к измене Господу. Эта измена проявилась уже в 1960 г., когда вышло новое положение ВСЕХБ и инструктивное письмо к старшим пресвитерам. Согласно этому новому положению детей нельзя было допускать к богослужениям. И вот на дверях молитвенных домов стали грозные старцы (не милиция!) и диаконы, и возвращали матерей с детьми от дверей молитвенных домов. Страшное преступление против Христа и Его слов: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне…», «…Кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Когда их обличали за их «Иродову», как говорили матери, деятельность, они отвечали: «Вы, молодые, поедете в другую церковь или в лес пойдете, а мы — куда, если повесят замок на молитвенный дом?»
Прежде чем говорить, как отреагировало на Новое Положение ВСЕХБ руководство Баварской церкви, хочу отметить, какие плоды (в самом прямом, материальном смысле) принесло проводимое по домам очищение и освящение, которое Господь начал в конце 50-х годов. Однажды к нам в 1959 г. приехал из Дубно брат В. Бороденко, проповедник, претендующий на служителя. Ему дали место для проповеди, а затем в частной беседе я узнал и цель его приезда. Одной из целей его поездки было приобрести средства против зачатия. Уже тогда мир в вопросе деторождения оказал такое влияние, что даже проповедник считал, что делать аборты грех, а избегать их техническими методами можно. Брата не только обличили, но и доказали ему из Писания пагубность такого подхода к этому вопросу. Приехав домой, он с большим энтузиазмом стал говорить семейным о необходимости освящения во всех сферах жизни. Когда я посетил эту церковь через 10 лет (в 1969 г.), у всех молодых матерей на руках были дети, а возле отцов сидели дети постарше. А еще позже, в 1980г., одно собрание было проведено только для детей, так как частные дома не вмещали всей церкви с детьми. Когда в заключение детско-подросткового общения мне предложили призвать к молитве, я со слезами сказал: «Дети, будем благодарить Господа Иисуса за работу, которую Он совершил в свое время и в стране, и в вашей церкви. Иначе вас не надо было бы спасать, вас просто не было бы на свете». Плакали и благодарили Бога и родители, за пробуждение, которое коснулось их сердец и стало жизнью их детей.
 

3. Конфискация молитвенного дома

А теперь о том, как отреагировала Баварская церковь на Новое Положение ВСЕХБ. Когда в 1960 г. прислали это письмо пресвитеру церкви Гирычу П.С., он собрал исполорган, затем двадцатку и предложил дать на него положительный ответ в Москву, иначе закроют собрание. Я не был в этой двадцатке, но узнал, что большинство было против этого безбожного документа, особенно М. Савич и другие братья. Колебался Соловей А.Д., но на него не обратили внимания. Гирыч даже угрожал, что уйдет из церкви, если не согласятся с этим Новым Положением. Но это не подействовало. В Москву отправили решение церкви не принимать Нового Положения, а руководство ВСЕХБ обличили в отступлении от Слова Божия и посоветовали им отменить Новое Положение и покаяться за него. После этого судьба регистрированной церкви Баварии была постатеистами предрешена. В начале 1961г. нам с Яковом Петровичем был предъявлен иск прокурора Октябрьского р-на г. Харькова о незаконном использовании нашего дома как молитвенного Баварской церковью. За несколько месяцев до этого старший пресвитер Харьковской обл. П.А. Парчевский спросил нас, согласны ли мы с Яковом Петровичем продлить срок аренды еще на 5 лет, так как предыдущий срок заканчивался в июне 1961г. По его намекам было видно, что он что-то скрывает и что нас что-то ожидает. После предъявления иска стало понятно: он передал наше согласие уполномоченному, а тот — в Обком КПУ. Оттуда и получил прокурор указание найти причину для конфискации дома. Прокурор составил иск, который гласил, что дом используется не по назначению: строили для жительства, а сдали под молитвенные собрания. Следовательно, сделал вывод прокурор, Обозный Я.П. и Зинченко П.С. обманули государство: участок взяли для постройки жилого дома, а построили молельню. А так как по договору об аренде община платила Обозному Я.П. за уборку и работу сторожа и истопника, то было предъявлено и обвинение по статье «нетрудовые доходы». В настоящее время это звучит нелепо, а тогда, по рабовладельческим законам безбожного Союза «тунеядцы» — пресвитеры, священники и другие лица, 3 месяца не работавшие на госпредприятии — могли получить срок лишения свободы до 2 лет. А так как Яков Петрович был пенсионером, то у него конфисковали дом, который приносил ему «нетрудовые доходы». Когда община узнала о предъявленном нам иске, было принято решение восстановить дом (перегородки поставить, как было до аренды), договор не продлять, а также ходатайствовать перед правительством об отмене иска на конфискацию дома.
Дальнейшие события по поводу конфискации нашего частного дома выявили подлинных врагов дела Божьего. Я уже напоминал о роли Хрущева и КПСС в репрессиях против религии в общем и против церкви ЕХБ в частности. Сатана знал, где мертвая религия, а где живая церковь, поэтому его слуги главные силы направили на живых, а на обрядовые религии (вероисповедания) — только для маскировки. В 1960–61 гг. в областной прессе стали бодро рапортовать местные власти о проделанной организационной и разъяснительной работе, в результате которой граждане попросили закрыть их молитвенный дом (не имеет значения, как). Эта кампания приобрела большой размах, как социальное соревнование. Претензии общинам представлялись самые нелепые: замка нет на бачке с питьевой водой или туалетная стоит от молитвенного дома ближе чем на 40 м (как в Соколово) и т.п. В Москву же шли бодрые рапорты о проведенной работе. Хрущев открыто заявил: «В наш фундамент здания коммунизма соль не нужна, нужен цемент… моральный кодекс коммунизма».
Как мы узнали подробности о судьбе нашего молитвенного дома, я сейчас расскажу. Когда после иска прокурора Октябрьского р-на Якову Петровичу и мне пришла повестка в нарсуд, некоторые верующие Баварской общины советовали нам писать ходатайства, а один брат (Сухина И. Т.) предложил обратиться к его родственнику, прокурору области по надзору за действиями КГБ, МВД и ИТК. Пошли мы к нему на дом. Он жил на Липовой Роще. Когда Яков Петрович дал ему для ознакомления документы, он сразу сказал: «А, это дело мне известно. О закрытии Баварской общины был разговор в Горкоме КПУ г. Харькова. Решили поручить прокурору Харьковской обл. составить материал на хозяина молитвенного дома и дом конфисковать, другого метода не нашли. Поэтому если народный судья Октябрьского р-на не примет решения, которого требует прокурор, его исключат из партии, а потом и уволят с работы».
— Так это же беззаконие, — заявил Яков Петрович. — И ничего нельзя сделать, чтобы дома не отобрали?
На это он сказал:
— Одно только может помочь, если вы на суде встанете и скажете: «Я порываю с этой сектой и больше никогда их в моем доме не будет».
— Так это же отречься от Христа надо, «что сделаете одному из меньших сих, то сделаете Мне», говорит Христос.
— Ну, тогда ни я, ни кто-либо другой вам не поможет, это решение приняла партия. Один только Бог, если Он есть, может помочь. Решение принято не против вас, а против вашего общества. А так как вы активные его члены, то это и вас касается.
Мы поблагодарили его за откровенность и сказали друзьям об угрозе, нависшей над Баварской общиной ЕХБ. Все искренние друзья молились и о церкви, и о наших с Яковом Петровичем семьях. У меня тогда уже было 4 детей, а жена была беременна пятым. У сына Якова Петровича Ивана тоже уже была жена и маленькие Саша и Лёня. Где жить? А что будет с народом Божьим и поместной церковью? Вот тут и сказалась почти пятилетняя обработка общины Гирычем П.С. и Парчевским П.А. Если одни понимали, что отобрание дома — это удар не только по владельцам, а и по всей церкви, то другие приняли наставление Гирыча и Парчевского: «Не ходатайствуйте за дом, чтобы уполномоченный не снял общину с регистрации. Дом для молитвы найдем другой и уполномоченный зарегистрирует его». Эту ложь уполномоченного ревностно внедряли руководитель общины и старший пресвитер и многие поверили ей. Они фактически предали нас, не подписавшись под заявлением, разоблачавшим надуманность и ложь иска, предъявленного нам с Яковом Петровичем, подписались только 60 членов церкви. К стыду убоявшихся членов церкви и не подписавших это заявление скажу, что его подписали даже неверующие соседи, среди них были даже члены партии (например, корреспондент газеты «Сельская жизнь» Середа). Некоторые члены церкви, правда, не могли подписать это заявление потому, что уже не было собраний поместной церкви, где можно было бы обсудить создавшееся положение. Мы, молодые руководители, не имели еще опыта жизни и служения за стенами регистрированного молитвенного дома. Вся наша готовность бороться с отступившими руководящими Союзом и поместными церквями была в основном направлена на служение Слову Божьему в рамках регистрированной церкви со своим молитвенным домом (также регистрированным). Первые самостоятельные шаги по выходу из системы Союза для служения только под контролем Духа Святого через поместную церковь были предприняты Б.М. Здоровцом в Ольшанах. Это в духовном плане было проведено не на самом высоком уровне, но факт существования группы верующих без опеки старшего пресвитера и уполномоченного по ДРК был ободряющим. Проводила служения без регистрации и чугуевская община. Но их внутренние распри не давали им подняться до такого уровня духовной жизни и борьбы, чтобы быть примером для подражания всем, кто испытывал давление атеизма. Была еще одна группа верующих, которая проводила самостоятельные служения по домам. Я уже упоминал, что состояла она из членов Ярославской, Баварской и Ольшанской общин. Но в основном это была молодежь и некоторые пожилые члены Ярославской и Баварской церкви. А.Ф. Прокофьев призывал в своих церквях вести разъяснительную работу, подавать пример жертвенного служения, обличать отступников и вести освященный образ жизни. Часть этой группы и стала затем основой теперешней Баварской церкви. И, несмотря на отсутствие опыта, мы продолжали свое служение в новых условиях, без молитвенного дома.
Правда, у меня уже был опыт борьбы с внешними. Еще когда мы собирались в молитвенном доме, произошло событие, в результате которого я попал в поле зрения милиции. Приехал в увольнение из армии Саша Коляда. Под видом проводов молодежь собралась для общения, на пер. Глазунова 16а, на квартире, где жил я и Иван Яковлевич Обозный. Соседи заявили об этом и пришел участковый. Но когда он пришел, на столах уже была пища. Он вызвал меня как хозяина и спросил: «Что это такое?» Я ответил: «Провожаем в армию». Он ушел, но мне принесли повестку явиться в Горотдел милиции. Из беседы с участковым в милиции я понял, что они не готовы для борьбы с религией, и что за их спиной действует другая сила. Какая, стало известно спустя некоторое время (КПСС и КГБ). Беседа была следующей:
— Соседи заявили, что собралось много молодежи, — сказал участковый. Но потом, спохватившись, добавил:
— Я иду по улице, а соседи спрашивают, да и сам я вижу, что носят воду… Напишите объяснительную.
Я ответил:
— Ничего писать не буду. А вот через месяц у меня день рождения, и тогда я напишу в Облисполком заявление на проведение этого дня с друзьями.
Здесь и выяснилось, что он — пешка. Начал извиняться:
— Я же вам ничего не помешал, только спросил.
— А без стука в дом зачем врываться? — добивал я его.
Так что мое первое знакомство с милицией было легким, чего нельзя сказать о последующих. Какую позицию заняли старший пресвитер, под руководством уполномоченного, и руководящий Гирыч, я уже говорил, но хочу подтвердить ее еще одним фактом их работы над Баварской общиной после конфискации молитвенного дома. Решение народного суда было вынесено 14 марта. Приближался великий праздник Пасхи, воскресение Господа нашего Иисуса Христа. Все живые члены церкви начали говорить о том, что нужно не в других общинах отметить его, а в своей. Небольшая группа уже собиралась по частным домам. Для проведения Пасхи пригласил общину к себе брат Иван Евменович. Собралось больше 80 человек, в основном молодежь, но были и друзья средних лет: Абрам Архипович, Малеева Вера, жена диакона, и другие. Это стало известно старшему пресвитеру и Гирычу. И вот объявили сбор Баварской общины на Ярославской 28. О содержании беседы я скажу позже (это уже апрель 1962 г.), а теперь хочу снова возвратиться в март 1961 г. и немного вспомнить события этого года. О том, как проходили общения по домам, я уже отчасти говорил, но мое положение с семьей и с домом оказало немалое влияние и на становление новой Баварской церкви. И вот почему.
О том, как нашу семью выбросили из дома (жена была на восьмом месяце беременности), узнала вся область и Украина. Атеизм хотел пройти парадным маршем по костям верующих. Мы ходатайствовали перед ВСЕХБ, газетой «Известия», генеральным прокурором в Верховном Суде в Киеве.
Во ВСЕХБ мы договорились о встрече с Каревым, а принял нас Мицкевич А.И. Согласно Новому Положению руководство ВСЕХБ планировало изжить узкие взгляды на кино, удалить из служения церкви хоровое и сольное пение, а также музыку, так как они нарушают благоговение. Я убедился, что Новое Положение не власти составили, а работники ВСЕХБ сами дошли до такого состояния, которое предлагали церквям. Мицкевич в своей беседе со мной подводил к тому, что постепенно надо забыть собрания, а слушать радиопередачи и смотреть кино. Он говорил, что у нас хорошие кинокартины, а вот на Западе — сплошная порнография. На мою просьбу ходатайствовать об отобранных молитвенных домах в Кишиневе, Севастополе и других городах, он ответил так: «Мы 2 месяца не можем добиться приема у Председателя Совета по ДРК насчет редакции журнала “Братский Вестник”, а не то чтобы ходатайствовать о молитвенных домах».
В генеральной прокуратуре первый заместитель Маляров кричал так, что слюна со рта летела (а еврей за его спиной улыбался мне, приняв меня за еврея). На нашу просьбу он не дал отрицательного ответа, а направил в Киев.
Вся эта борьба открывала мне глаза на Советскую власть и на состояние церкви. Я верил в справедливость верховной власти, но опыт показал, что я ошибался. Почему многих молодых христиан пропаганда о справедливости советского общества убеждала? Сталинские репрессии совершались тихо, ночами. Черный ворон забирал «врагов» народа и часто они уже не возвращались (как Винс Петр Яковлевич и другие). А тех, кто возвращался, под расписку предупреждали: «Если скажешь кому-то, второй раз не вернешься». Абрама Архиповича, В.Ф. Сыромятникова, В.Ф. Шиповского, Коростыченко, А.Д. Соловьева и других запугивали и ставили в такое положение, что они вынуждены были после срока заключения переезжать в другую область. А на другом месте, чтобы устроиться на работу, нужно было молчать о своей судимости. Поэтому рассказы братьев, переживших узы и пытки, были редки и воспринимались как истории Даниила, Иосифа, Павла. О том, какие выводы из этого я сделал для себя, а вместе с другими братьями и для всего братства, подробнее я расскажу позже, когда дойду до событий 1962 и последующих годов.
Отобрание дома и эти ходатайства изменили мой взгляд не только на советскую власть, но и на ВСЕХБ. До этого я с трудом воспринимал мысль об их отступничестве, теперь же все стало ясно. Это люди, заручившиеся в своем служении благоволением атеизма, а не Бога. В этом отношении часть братьев уже обогнали меня и знали больше фактов отступления ВСЕХБ, чем я. Но многие братья и сестры не знали и того, что знал я. Поэтому всякое отрицательное высказывание в адрес старших пресвитеров или ВСЕХБ воспринималось ими в штыки или, по крайней мере, болезненно. Имея характер Петра, я находил сторонников с таким же горячим характером. Труднее было с людьми уравновешенными, выжидающими, хотя и любящими Господа и нежелающими отступать от Его пути.
 

4. Вне молитвенного дома

Выше я говорил, что мои семейные обстоятельства влияли и на формирование Баварской церкви. Я уже упоминал о том, как мою семью выбросили из дома, где мы жили. А во флигеле три семьи жить не могли. Тем более что через месяц у нас родился пятый сын Андрей. Пришлось опять возвращаться на квартиру на пер. Глазунова 16а, где мы были прописаны. Иван Яковлевич еще какое-то время пожил с родителями, но и он потом переехал на Глазунова. Так вот, для того чтобы основать церковь, собирающуюся по домам, нужно было мне самому, как руководящему, подать пример в предоставлении своего дома. Но у меня дом был отобран. На квартиру я, конечно, приглашал собрание, но друзья сами в начале были в нерешительности: вдруг выгонят и из этого дома, куда тогда податься двум семьям? Но дух пробуждения, который наполнял все больше душ и церквей, ободрял и сглаживал эти переживания. Когда же после 13 августа начала свою работу инициативная группа по созыву чрезвычайного съезда, к нам в Харьков хлынуло множество друзей за разъяснением и подкреплением. Как узнавали о нашем открытом служении, сейчас я не скажу. Но помню, что в 1961г. еще осенью приехали мать и дочь из г. Черняховска. Уверовали, а крещение им не преподают. После наставления мы испытали их и ночью (уже вода замерзла) Тимофей Данилович преподал им крещение. Я в то время еще работал на заводе и печатную (на синьке) литературу хранил на заводе. Такая возможность была, а по домам уже начали проводить обыски. На днях на совещании проповедников брат Н.П. Храпов на основании Писания рассказывал, каким должен быть служитель. Я вспомнил, как в 1961г., когда еще не был рукоположенным служителем, еще до Нового Года у нас закончилась большая бочка помидор. Всё гости. И хотя беседы с ними о деле Божьем и отвлекали от работы по устройству своей церкви, но зато я и мои друзья видели, какую работу по пробуждению, очищению и освящению совершает Господь. Это ободряло и вдохновляло и на новые подвиги, и на новые страдания. Для встречи с бывшими членами Баварской и Харьковской церквей мы часто посещали среди недели Ярославскую 28 и согласовывали наши общие мероприятия. Борис Максимович поощрял выходить из-под власти культа и старших пресвитеров такими репликами: «Что, еще не натерло шеи ярмо с неверными? “Иссахар осел крепкий, увидел, что покой хорош и преклонил плечи для ношения бремени”». Это благословение Иакова, но многие видели, что оно относится и к ним и начинали искать выход из создавшегося положения. Там я в последний раз беседовал с Борисом Максимовичем перед его арестом. Мне пожаловались на него, что он сам себя выдает. В то время в регистрированных церквях запрещалось передавать приветствия. Это, якобы, говорит о посещении других церквей. И все эти приветствия Борис Максимович передавал в молитве, а затем просил Господа благословить его в посещении Горловки, Дружковки, Жданова и т.д. А в общине были братья, которые все это записывали и передавали старшему пресвитеру, а тот — уполномоченному, и далее — в КГБ. Борис Максимович сказал, что в молитве он не называет даты и порядка посещений, так что наушники могут попасть впросак. Через две недели его арестовали. И во время нашей беседы он, как бы предчувствуя арест, впервые за время нашего знакомства смиренно говорил о своих ошибках в хождении пред Богом. Там же, на Ярославской, видно было, как реагирует атеизм и его слуги в церкви на заявление инициативной группы о съезде. Старший пресвитер Парчевский в проповеди начал клеймить начавшееся движение словами из Книги Второзакония: «Да не будет у тебя корня, произращающего яд и полынь». Яд по его понятию — это новое движение по обновлению церковной жизни. Когда стало известно, что Парчевский с другими старшими пресвитерами (31 чел.) на совещании в Москве (декабрь 1961г.) проголосовали за Новое Положение и Инструктивное письмо, мы перестали посещать Ярославскую 28.
В 1962 г. для проведения молитвенных собраний, разбора Слова, спевок, бесед и воскресных богослужений мы собирались по частным домам на Баварии, в Рыжове, на Новоселовке, Холодной Горе (у Стрельцовой т. Фроси, Обозного Якова Петровича, Наташи Ольховской, Орябинского Николая Яковлевича и Лизы, у Орябинской Евы Яковлевны, Пидченко Ивана Ивановича, Веры Кайдаловой, Михаила Гарькавого, Соляника Федора Федоровича, у меня и Обозного Ивана Яковлевича и некоторых других).

В феврале 1962 г. прошло совещание инициативной группы в Запорожье, после чего она превратилась в Оргкомитет по созыву Съезда. Я был членом Оргкомитета от Харьковской обл. В марте в Харькове прошло совещание по созданию документа, обличающего работу КГБ и уполномоченного по ДРК за репрессии против церкви. Между А.Ф. Прокофьевым и Г.К. Крючковым были разногласия по поводу того, насколько резким оно должно быть. А.Ф. Прокофьев отсутствовал, на его стороне был я и еще некоторые братья, но большинство были на стороне Геннадия Константиновича. Было предложено компромиссное решение, чтобы они встретились и согласовали окончательный текст письма, основу которого согласовали на совещании Оргкомитета. Не помню, встречались ли они, но в апреле 1962г. был арестован А.Ф. Прокофьев, получив пять лет тюремного заключения и пять лет ссылки. После этого в июле в правительство был направлен документ, намного резче первого, но уже под редакцией Крючкова (поэтому он и прошел без конкуренции). Но И. Бондаренко, я и еще некоторые братья сделали замечание по этому поводу: зачем нужно было собирать со всего Союза братьев и сутки слушать Крючкова о резкости письма, чтобы через полгода написать то же самое, но еще резче? Крючков отпарировал, что тогда было еще не время для такого письма. И хотя его объяснения никто не принял всерьез, но и делать какие-то выводы не стали. Время для церкви было военное и на такие шероховатости не обращали внимания. Впоследствии авторитарный режим породил много осложнений в домостроительстве церквей, а также в их взаимоотношениях.
Узы А.Ф. Прокофьева для Харькова последствия имели непредвиденные. В своем письме из уз на свободу он похвалился отчасти собой, но в большей мере той группой, с которой еще с 1957г. имел общение. Этой группе он приписал все движение пробуждения во всем Союзе. Это письмо прошло через КГБ и на Харьков обрушились сильнейшие гонения. Впрочем, эту же ошибку повторил и Крючков Г.К. в одном из своих докладов на годовщину Возрождения.
 
Если обратить взгляд в прошлое, то о свободе проповеди Евангелия молились, за нее боролись и за нее страдали братья и сестры Украины еще в 1861г. (И. Онищенко в Херсонской тюрьме. Конец песни «Глубокая ночь над Херсоном» говорит о свободе проповеди Евангелия). И жажда проповеди Евангелия («кто жаждет, у того… потекут реки воды живой») Богом временами утолялась. Но этому всегда предшествовал зной тяжелых испытаний и гонений. Ссылки в далекую Сибирь, Закавказье предшествовали декрету о веротерпимости в 1905 г.; начавшиеся гонения в 1911–13гг. сменились декретом о свободе совести в 1918 г.; страшные гонения 1929г. сменились некоторым послаблением в 1941–45гг. Но так как безбожное законодательство религиозных культов 1929г. не было отменено, то после 1945г. гонения на христиан становились все сильнее и сильнее. Зной греховной пустыни вызывал жажду. И неслись молитвы об источниках спасения по всему безбожному Союзу: в Харькове и Запорожье, Одессе и Кишиневе, Ташкенте и Новосибирске, Киеве и Тбилиси. Но как ни странно, Москва не только не отличилась в этом чем-то особенным, но по количеству верующих, готовых идти на борьбу с атеизмом и жертвенно проповедовать Евангелие, даже отставала от других городов. Но заслуга Крючкова Г.К. в пробуждении есть. По его словам, прежде чем решиться на такой шаг, как заявление о Съезде ЕХБ, он полтора года днями просиживал в библиотеке им. Ленина, изучал законы СССР, что понадобилось при составлении заявлений в правительство. Я уже упоминал, что похвала Прокофьева стоила Харькову и области нескольких узников (Ястребов, Моша, Здоровец, Крывко, Сирохин, Стрельцов, Лозовой) и отобрания детей у Мовчана В. и Сирохина Е. В первую партию я не попал по причине инвалидности и полулегального и нелегального служения. Что породили эти узы братьев в Харькове, Белгороде, Курске, я расскажу немного позже. Сейчас же хочу продолжить основное повествование о Баварской церкви.

 

5. Как возникла Баварская церковь

После ареста Прокофьева почти вся его группа присоединилась к Баварской не разбежавшейся церкви. Теперь мне пришлось вести работу и организационную и духовную. Стал на оргкомитете вопрос о моем рукоположении. Оно было совершено на одном из совещаний у матери Евгения Михайловича Коваленко Ефимом Тимофеевичем и Антоновым Иваном Яковлевичем. Теперь я мог уже приступить к организации Баварской церкви, это могло произойти только при условии, что каждый, желающий присоединиться к ней, посвятит себя и свой дом Господу. 14 сентября 1962г. в пятницу на членском собрании я первым объявил о своем посвящении. Совершили молитву и — тишина. Никто больше не встает. Но вот со слезами на глазах встает т. Фрося Стрельцова, посвящает себя, свою семью и дом. После собрания ко мне подошли некоторые друзья и сказали, что они посвящали себя еще при Прокофьеве. Я объяснил им, что я уже два раза посвящал себя и дом, который отобрали, но это было в регистрированном молитвенном доме, а эта церковь будет собираться по домам членов церкви, посвященных Господу и церкви. И в воскресенье посвятили себя уже 16 человек, а семнадцатой была моя жена, которая передала записку из роддома. Точнее, она была третьей. В этот день, 16 сентября, у нас родилась дочь Надя. Когда на утреннем собрании начали представать с посвящением, то предстало только два человека, и в этот момент мне передали записку от жены. Прочитав ее про себя, я решил сразу же прочитать ее всему собранию. А вынудило меня к этому то, что предстающие друзья выглядели очень робкими и по причине усилившихся гонений, и по причине боязни стать членом гонимой, хотя и идущей путем Христа церкви, и быть ответственным за посещения собраний. До этого все служение было основано на желании или нежелании посетить собрание, не было никакой отчетности, потому что не было установлено членство. Жена в своей записке написала о посвящении себя и всего своего, а в конце написала о своем переживании за церковь. «Когда я узнала, — писала она, — что в пятницу только две души пожелали посвятить себя Господу, то это было для меня больнее, чем муки родов. Кто же будет служить голгофскому Страдальцу вместо нас, грешников?» Эти слова произвели такое умиление и так вдохновили братьев и сестер, что они без пауз один за другим стали посвящать себя Господу. Среди них Абрам Архипович, Полина Яковлевна, Таня Ч., Лиза Орябинская и др. За короткое время стали членами Баварской церкви 87 человек. Теперь уже преломления и крещения я совершал сам. Последней в 1962г. приняла крещение Галя Кривошеева в ноябре или декабре в Сухуми. Несмотря на молодость Баварской церкви и нужду в служителе, мое временное отсутствие, о котором я скажу ниже, не сказывалось на проведении собраний. Этому содействовало то, что в церкви трудились такие проповедники как Кащавцев Г.В., Абрам Архипович, Вася Беличенко, Арестовы Я. и П., Якименко Е.М., Ноздрачев Н.К., а главное — дух у церкви горел так, что однажды, как я заметил, с колен не вставали 1 час 10 мин. И никто не жаловался на боль в коленях. Правда, однажды я увидел, что у меня на коленях мозоли тверже, чем на пятках, и знаю, что не был исключением. Думаю, что у многих сестер-молитвенниц были такие же колени. Это и Дуся, и Оля, и Лиза, и Дуня, и другие, которые сражались с атеизмом на коленях.
В сентябре 1962г. на одном из совещаний в Москве стал вопрос о том, что Закавказье на всесоюзных совещаниях не представляет никто. Кто поедет туда? Одни братья работали на государственных работах, другие были сильно загружены на местах. Я сказал, что у меня в церкви и области есть на кого опереться и мое отсутствие не скажется отрицательно. Как член Оргкомитета, я автоматически стал ответственным за область (как старший пресвитер). Это потом отрицательно сказалось на моем служении, да и не только на моем. Мы незаметно начали копировать систему ЦК, Обкомов и ВСЕХБ. Но только теперь понятно, да и то не всем, что это уклонение от простоты Христова служения. Ведь все мы братья.
Ну а теперь о Кавказе. Я пошел на производстве в отпуск, взял у Крючкова адреса церквей Тбилиси, Моздока, Орджоникидзе и поехал на Кавказ. В Моздоке встретился с Кондрашовым М.П., тоже членом Оргкомитета, бывшим благовестником Волго-Камского Союза баптистов. Мне, молодому служителю, он много рассказал о служении в 20-х годах в Союзе баптистов. Особенно меня интересовало его служение благовестника, так как я был тоже рукоположен на благовестника. Как благовестник Союза, он имел право создавать церкви, преподавая крещение уверовавшим, рукополагать служителей для поместных церквей и для служения от церквей Союза баптистов. Меня рукополагали на всесоюзном совещании в присутствии церкви также благовестником для братства (союза Совета Церквей еще не было) с правом от преподавания крещения до рукоположения. Но сам я не решался на рукоположение.
Когда я приехал в Тбилиси, оказалось, что и там уже есть отделившаяся от ВСЕХБ церковь. Руководящий совершает вечерю Господню, не будучи рукоположенным. После беседы с Павловым М.А. (так звали руководящего) и советом они согласились, что это ненормально и просили, если есть возможность, посетить их с рукоположением. Я возвращался с Кавказа через Сухуми. Там встретил брата Ванина, который отсидел в тюрьме с Константином Павловичем Крючковым 25 лет. Он побоялся даже пойти на беседу со мной. Геннадий Константинович рассказал, что повез однажды ему как другу отца посылку и какой была его реакция.
Рукоположили Павлова на пресвитера и одного грузина на диакона. Спросили, как их церковь (около 130 чел.) вышли из общины ВСЕХБ. Они сказали, что в мире с общиной регистрированной, но не согласны с Новым Положением ВСЕХБ. Проповедуют на русском и грузинском. В отличие от нас, собирались все время на одном месте. Грузинские обычаи иногда выручали их, когда Москва начинала требовать от грузинских властей бороться с религией. Так, например, когда вызвали сестру-хозяйку молитвенного незарегистрированного дома, в райисполкоме г. Тбилиси произошел следующий разговор:
— Если не прекратите собираться, дом бульдозером разрушим.
— Хоть всю гору, я пообещала дом Богу!
— Иди, иди, всё!
Одно сердце и одна душа были у всей церкви. Если был бы хоть один голос против, я не совершал бы служение благовестника. Единогласие было в церкви Баварской и на Всесоюзном совещании Оргкомитета.
 

6. Усиление контроля над верующими

Атеизм в борьбе с религией принял новую тактику. Собрания по всем районам г. Харькова и области проводятся. Уполномоченный не в силах проконтролировать их. Районная и местная власть не занимается верующими отчасти из-за лени, а отчасти из-за незнания, как действовать. И вот в ЦК КПСС решили подключить к решению этой проблемы КГБ. В каждой республике были свои ответственные: за республику, за области, а в районах, где было много верующих, — еще и районные работники КГБ по борьбе с верующими. Вначале их работа проводилась примерно по следующей схеме: пресвитер церкви давал список желающих принять крещение в церкви уполномоченному или в Райисполком; оттуда — работнику КГБ, а он звонит на предприятие или в учебное заведение, где работает или учится приближенный. На каждом предприятии был спецотдел. Он-то и получал указания от КГБ, кого взять на работу. После агитации и угроз некоторые сдавались и отказывались от крещения, а другие соблазнялись, узнав, что их желание принять крещение пресвитер огласил миру. Ну а самым стойким, готовым за Христа и жизнь отдать, крещение преподавать запрещал уполномоченный. Еще одно грязное дело сделали работники КГБ, когда на воззвание инициативной группы поддержать заявление о проведении чрезвычайного съезда ЕХБ, сотни и тысячи верующих всей страны направили свои заявления в Правительство с просьбой о разрешении на съезд. Все эти заявления Совет по ДРК отослал из Москвы обратно, в Областные советы по ДРК, а последние, в свою очередь, подключили к этой операции работников КГБ. Всех, написавших заявления, вызывали, кого к пресвитеру, кого к старшему пресвитеру, а многих других — в парткомы, завкомы на производстве. Работники КГБ не скрывали своей деятельности, но открыто стали вмешиваться в дела церквей, и в первую очередь незарегистрированных, так как они (атеисты) потеряли контроль над ними через старших пресвитеров и уполномоченных. В церквях работники КГБ стали вербовать предателей.
Не стала исключением и Баварская церковь. Была завербована, а затем внедрена к нам через «покаяние» Шура Муравьева. Мы стали замечать, что кто-то сообщает властям, где будет следующее общение, и к нам, как бы невзначай, приходит милиция. Первый раз в такую ситуацию я с Прокофьевым А.Ф. попал в Соколовской церкви. На половине собрания нагрянула милиция. А так как это было в селе, то КГБ не успели приехать, а милиционеры не знали, как себя вести. Да и мы тоже. Правда, Сирохин Е.М. предупредил их заранее: «Если нарушите служение, напишем в Москву». Поэтому они вышли и стоят у порога, а мы с перепугу начали петь. Одну песню, другую и т. д., пока были силы петь. Милиционер-участковый тихонько спрашивает сестру: «Скоро закончится служение?» А ей неудобно отвечать, что это уже не служение. После этого нас переписали. Баварцев было на этом общении много, но некоторые были последний раз. Убоявшись людей, перестали посещать собрания по домам. Но на их место становились другие, и собрания продолжались и увеличивались. Но вот зимой 1962–63 гг. нам пришлось ближе познакомиться с КГБ и их агентами в церкви. По окончании одного из воскресных богослужений в моем доме, я стал делать объявления уже после молитвы. Слышу, кто-то из вошедших, не снимая шапки с головы, спрашивает: «Что это за сборище?» Я говорю: «Не сборище, а церковь». Кстати, на этом собрании впервые у нас был Петя Петерс, молоденький брат-немец из Оренбурга. Неожиданно в пыжиковой шапке вошел мужчина с милиционером и понятые. Так мы познакомились с работой КГБиста по Харьковской обл. Белика Н.И. Стали всех переписывать. Мы, вместо того чтобы скрыть Петю Петерса, стали скрывать нашего предателя, Шуру Муравьеву. Она так трогательно сочиняла, как ее преследуют и дома и на роботе, что мы пожалели ее. Во время переписи, пока писавший ее соседку отвернулся, мы пересадили ее к уже переписанным. Она сделала такой благодарный вид, что можно было умиляться, но вскоре ее сущность открылась. Ниже расскажу, как, а сейчас закончу мысль о том, чем закончилась эта перепись. Всех отпустили, а меня как хозяина дома и Петра Петерса как гостя забрали и увезли в КГБ. Мне дали время одеться и я оделся как для тюрьмы. В Областном управлении КГБ нас разъединили: меня допрашивал офицер КГБ, сталинской закалки, которая заключалась в том, чтобы сразу психологически сломить допрашиваемого, а потом перепуганного довести до состояния кролика, ползущего в рот удаву. Это мне рассказывал и Абрам Архипович, которого в 1937г. 10 месяцев терроризировали допросами с пристрастием в НКВД, да и многие другие.
Сразу же офицер разразился на меня страшным криком с руганью: «Мы вас, сборище…» Я не долго дал ему упражняться в крике и отрезвил его словами: — Не кричи, я не боюсь. Когда за мной фашисты охотились, я больше десяти раз избегал расстрела, так что после того, как я смотрел смерти в глаза, обычным криком меня не испугаешь.
Тогда он, уже значительно тише, спросил:
— Сколько тебе лет было в войну?
— 13–14.
— Что, партизанил?
— Да нет, — говорю, — на еврея похож, вот и охотились на меня эсесовцы и гестаповцы.
Тогда уже совсем другим тоном он сказал:
— Так что же ты меня, советского офицера, с фашистами равняешь?
— Не ведите себя как они, я и не буду сравнивать, — ответил я.
После анкетных данных и предупреждения больше не принимать собраний в своем доме, меня отпустили. А Петю продержали сутки в КГБ. Его допрашивал Белик Н.И., областной КГБист. Так как у него не было при себе паспорта (он остался в камере хранения с литературой), то КГБ вскрыли ящик камеры хранения изъяли литературу и начали допрашивать. У молодого тогда брата опыта не было, и он два раза чуть не запутался, но Господь помог ему через самих же КГБистов. Первое затруднение было следующее: города где был и где не был. Где был — молчок, где не был — ответ отрицательный.
Второй намек КГБ о Крючкове с таким предисловием: «Я ему (Белику) язык иголкой наколю: мы с шпионами, диверсантами боремся, а не с верующими. А ты кто?
— Петя.
— А, это эти, крючковцы. Это кто-то сочинил. Крючкова нет, как и других. А ты его хоть видел?
— Видел!
— Где?
Вот тут Петя замолк. Хотя и угрожали уже другими методами: «Ты будешь предателем, мы это сделаем». И пытались, но не получилось. На поезд он, конечно, опоздал. Старшина милиции отдал ему паспорт и билет, и во вторник он еще прибежал к нам на разбор и все рассказал.
А теперь о том, как Шура Муравьева выявилась агентом КГБ. На членском узнали, что кто кому-то из неверующих говорил о месте проведения следующего собрания. Одна сестра сказала, что она Шуру пригласила поехать с ней на собрание, а Шура спросила, куда. Сестра ответила, что к Петру Сергеевичу. А на автобусной остановке Шура отстала, а потом сама приехала на собрание. После этого сестры стали присматриваться к ней и, увидев ее лицемерное поведение, избегали общения с ней. Она поняла, что разоблачена, и пришла ко мне исповедываться. Рассказала, как ее завербовали в КГБ, как она отстала от сестры, чтобы позвонить и известить КГБ, где будет собрание. Я ей объяснил ее положение пред Богом. Нет больше той любви, если кто положит душу свою за друзей, и нет больше греха, чем предать друзей (Пс. 108). Через время ей стало в тягость посещать собрания, так как она вела разгульную жизнь, то отреклась по радио и в газете, за что получила 28 рублей гонорару. Не дотянула и до 30 сребренников Иуды. Для меня допрос в КГБ стал, как я позже узнал, и некоторым прикрытием. После ареста в мае 1966 г. я попал на допрос к заместителю начальника следственного областного отдела КГБ майору Баркову Ю.И. Он оказался евреем и мне сочувствовал, что в войну я чуть не лишился жизни за евреев. Два раза он даже пооткровенничал со мной. Один раз в отношении верующих ЕХБ он заявил: «Мы знаем, сколько вас в области регистрированных и нерегистрированных — 5260 чел. (сведения точные) и мы всем бы нашли статьи и всех бы пересажали. Не боимся мы и Америки. (В то время СССР испытал водородную бомбу, это ужасная сила. На днях в газете была статья о Хрущеве и водородной бомбе, о том, что она могла наделать на «Новой Земле»). А вот чего мы опасаемся, так это того, что если верующие на свободе боятся проповедовать, чтобы их не посадили, то когда попадут на зону, там уже им терять нечего, и через 3 года уже будет не 5, а 15 тыс. баптистов (из расчета один обращенный в год)». Что такой план против ЕХБ был при Хрущеве у КГБ, рассказал и уверовавший капитан КГБ г. Сумы Жорж Павлович. Служителей и активных братьев изолировать в тюрьмы, а рядовых братьев и сестер согнать на лесоразработки в резервации. Движение пробуждения, мученическая смерть Хмары, Кучеренко, аресты многих братьев и сестер всколыхнули весь христианский мир и замыслы грозного нечестивца не исполнились. После меня и Петерса П. в КГБ вызывали брата Я.С. Арестова. Допрос вел Белик:
— Знаешь, чего вызывали?
— Не знаю, может, улицу не там переходил? Не составляли акта.
— Фонарь на доме не горит?
— Я на квартире, за фонарь не отвечаю.
— А такого-то числа был у Зинченко П.С. на сборище?
— А, вы о вере? Это не ваше дело копаться в моей совести, у нас свобода совести.
— 5 лет дам!
— Я смертник, а ты 5 лет!
— Какой смертник? — спросил Белик.
— Да, я приговорен к смерти. Как написано: «…сами в себе имели приговор к смерти…» (2 Кор. 1:9) — разъяснил Яков Степанович.
Тогда КГБист предложил:
— Давай составим от твоего имени заявление в Правительство о твоем выезде в любую капиталистическую или социалистическую страну, где за веру не гонят, я помогу.
Яков Степанович говорит Белику:
— Уже написано.
— Где написано? А ну, давай сюда! — подскочил Белик.
— Написано: «Не искушай…» в Евангелии Луки 4:12.
Тогда Белик берет большую папку, открывает и читает на печатном листе: «Не искушай Господа Бога твоего». Яков Степанович заинтересовался, что это у него за папка, откуда он читает евангельские стихи. Работник КГБ объяснил ему, что это он сам отпечатал на печатной машинке весь Новый Завет еще в институте. Для борьбы с религией надо было знать Новый Завет, а им не хотелось его учить, вот их и заставляли печатать самим все Евангелие. После всех разговоров и допросов Якова Степановича перевели с пятого на четвертый этаж, в управление КГБ Харьковской обл. Завели в комнату. Посреди комнаты стоит один стул. Белик приказывает: «Садись!» «Вот здесь, — говорил после Яков Степанович, — я и проверил себя, действительно ли я смертник. Я этот стул принял за электрический и приготовился или претерпеть пытки током, или умереть. Упование на Господа развеяло страх. Но когда сел на стул, того, что я ожидал, не произошло. В комнату вошел фотограф и меня приказали сфотографировать». После этого ему сказали ничего не рассказывать, что было в КГБ, и отпустили. На первом же общении он все рассказал.

 

7. Союз родственников узников

В 1962 г. во время суда над Б.М. Здоровцом высветилось и еще большее отступление старшего пресвитера Парчевского (он свидетельствовал против Бориса Максимовича), и любовь пробужденных христиан. Приехали на суд друзья и с Западной Украины: из Львова Олейник П.И. и из Здолбунова Троцюк В. Помню, как после суда Вася проверял у меня наличие духовной литературы. Берет одну книгу или брошюру и приговаривает: «Це в мене є» — и откладывает. «А цього немає» — и кладет в свою сумку. На мой вопросительный взгляд он ответил рассуждениями вслух: «Оце в нас є, рідний, що немає: моє, твоє, а все наше». Правда позже я убедился, что он рассуждает так не только тогда, когда ему нужно, но и когда от него чего-то ожидают. Я был на нелегальном положении и меня застали тридцатиградусные морозы на Западной Украине в летних туфлях. Вот он и продемонстрировал тогда «наше»: полученные от родственников ботинки из Польши он отдал мне, а также литературу, которой у меня не было. Не забывали западники и семью Бориса Максимовича после его ареста. Это с одной стороны благодаря труду самого Бориса Максимовича на Западной Украине, а с другой — организации сбора средств такими братьями как В. Троцюк, П. Олейник и В. Бороденко. Но здесь в отношении первых узников Харькова, Белгорода и Курска стала проявляться старая практика, которая была еще при сталинских репрессиях. Выражалась она в следующем. Регистрированные церкви по Законодательству о культах не имели права оказывать материальную помощь (это дело собесов) чтобы не вовлекать в религию добрыми делами. Малые отделенные церкви не могли содержать семьи узников, а помощь издалека оказывалась стихийно. Ко мне и моим друзьям стали доходить слухи о бедствующих семьях узников. Мы начали проводить общения родственников узников. И вот какая выяснилась картина. В г. Курске посадили двух братьев, у одного семь детей, у другого — трое. Кто откуда ни приезжает, все идут к семье, где семь детей, несут туда продукты, деньги, одежду, а в семью брата, где трое детей, заходят только по дороге с вокзала спросить адрес семьи, где семь детей. Через короткое время в одной семье не стало даже средств на хлеб, а в другой дети играли печеньем в мяч. Во-первых, мы решили оказывать помощь родственникам узников через поместные церкви. А для этого средства, которые поступают из других областей, передавать в Харьков, а Харьков будет распределять их пропорционально количеству нетрудоспособных в семьях.
Но на этих общениях обсуждались не только вопросы материальные. На них сестры делились своими переживаниями в семьях, в церквях, а также рассказывали об условиях, в которых находятся их мужья в узах, об их духовном состоянии. Так как эти общения проходили в домах членов Баварской церкви, то церковь духовно ободрялась, слыша о верности и стойкости как братьев-узников, так и их семей. Но главная цель этих общений была решить, за что и почему сидят мужья, братья, сыновья, отцы. По государственному закону церковь отделена от государства, свобода совести провозглашалась на весь мир, так почему же тогда делается это беззаконие — гонение за веру (точнее верность)? Кто же должен задать этот вопрос правительству? Церкви в то время юридического основания не имели. Единственные, у кого есть на это право, это прямые родственники. И вот на одном из таких общений родственников узников Харьковского объединения было составлено заявление в правительство, и копия с него была передана Оргкомитету и всем родственникам узников в СССР. Оно было примерно такого содержания: «Мы, ЕХБ, родственники узников за веру, обращаемся к вам с вопросом: известно ли вам о беззаконных судах над верующими ЕХБ за их убеждения? Если нет, мы ставим вас в известность, если да, то на каком основании это происходит? Мы молимся о вас, но не знаем, молиться как за власть, данную от Бога, или как за гонителей и судей». И в конце заявления — просьба дать разрешение на всесоюзную конференцию родственников узников в г. Харькове или другом городе. На это заявление ответа не последовало, а в Оргкомитете после долгих отлагательств, особенно из-за Дубового, да и уклончивой позиции Г. Крючкова, все же было поставлено на обсуждение. Но перед этим П. Захаров уже провел общение родственников узников в Сибири, в Кемеровской обл. Это был уже 1963г. Я подробности этого совещания Оргкомитета забыл, но их мне напомнил уже перед самой смертью Г.П. Винс. Проходило оно так: рассказывая о служении на местах, П. Захаров упомянул и об общении родственников узников в Сибири, как вдохновенно оно прошло, как многие плакали, рассказывая о страданиях узников. Я же, когда отчитывался о Харьковском общении родственников узников, сказал: «Вы только поплакали и разошлись, а мы заявление написали». И прочитал его текст. Г. Крючков, правда, иронизировал: «…Не знаем, как молиться!» Но все же ход ко Всесоюзному совещанию родственников узников был дан. Это история церкви Баварской, в каких условиях она созидалась и возрастала. В отношении создания Совета родственников узников (далее СРУ) хочу коротко поделиться тем, как его рассматривали в Оргкомитете, как рассматривали верующие, и как рассматривали власти.
Члены Оргкомитета усмотрели, что через СРУ можно будет обличать все беззакония на местах творимые и ходатайствовать о прекращении произвола относительно верующих ЕХБ. А Оргкомитет будет заниматься своим делом: духовной работой по местам, подготовкой Съезда и ходатайством о его проведении. Тем более что в это время против служителей начали применять статью за клевету на Советскую действительность. Клеветой власть называла сообщения с мест о репрессиях, судах и разгонах собраний верующих. Родственники узников имели право делать эти сообщения и юридически и фактически, быв очевидцами этих репрессий. Усматривали братья Оргкомитета и то, что через постоянные сообщения всем церквям о страданиях народа Божьего, о количестве детей, оставшихся без отцов, увеличится число молящихся о защите дела Евангелия, а также умножатся пожертвования для семей узников. Усматривали также право родственников узников обращаться и к христианам в других странах за молитвенной поддержкой, а в ООН — для обличения Советской власти и осуждения правительства СССР за нарушение подписанной им Декларации прав человека. Как показала жизнь, все предположения осуществились: и с молитвами, и со средствами, и с давлением на Советское правительство ООН и правительств христианских стран.
Взгляд верующих на СРУ был далеко не однозначным. Некоторые были готовы положить душу свою за друзей, страдающих в узах, некоторые были против, в большинстве своем из-за страха (боялись даже поставить свою подпись в ходатайствах и заявлениях о прекращении репрессий против служителей ЕХБ и освобождении осужденных по ложным предлогам братьев и сестер ЕХБ). Отговорки были такие: «Где апостолы жаловались властям на беззаконие, которое совершалось над ними? Нужно молиться Богу и — никаких заявлений!» Первые им возражали: «А Есфирь? Хотя и против закона государственного, пошла ходатайствовать за свой народ, если даже придется и погибнуть. А Иоанн Креститель? Обличал Ирода в его беззаконии, хотя за это и поплатился головой. А Павел? Потребовал суда кесаря Нерона, идя на верную смерть, хотя правитель хотел его освободить, но он пошел в узах в Рим, чтобы защищать благовествование!» И голос готовых жертвовать собой ради обреченных миром превозмог. СРУ сообщал о гонениях и узниках, а по церквям и областям писались заявления, ходатайства и открытые письма с обличениями делающим беззакония верующим ЕХБ.
Отношение властей к появившемуся СРУ с самого начала было очень ожесточенным. Но своим ожесточением и усилением гонений на церкви ЕХБ в Союзе, власти косвенно укрепляли Совет родственников узников. Умножая узников, они тем самым умножали и их родственников, давая СРУ материал о гонениях по местам во всей стране. Сведения об узниках проверялись и публиковались сначала в заявлениях, а потом в бюллетенях СРУ. Первая атака на СРУ произошла весной 1964 г., когда первых руководителей СРУ Ястребову Н. и Говорун Л. Арестовали, причем Ястребову Н. поместили в психиатрическую больницу. Христиане на это беззаконие отреагировали массовыми ходатайствами во все инстанции (вплоть до ООН), так что сестер вынуждены были освободить. Но давление на СРУ не прекращалось во все время гонений и, соответственно, во все время существования самого СРУ (с 1963 г., начала его существования, и до 1986–87 гг., когда гонения в СССР прекратились). За это время отсидели срок Л.М. Винс, председатель СРУ, Демина В. (Змиев), Донченко Л. (Харьков), Вильчинская Г. и др. С другой стороны те, кто давал подписку в КГБ против СРУ получали свободу: Назарук А. (Здолбунов), Жовмирук (Ростов), Левценюк А. (Дубно) и др. Притом все, кто выступал против СРУ, сошли с узкого пути, зарегистрировали свои церкви и стали на путь сотрудничества с властями, а затем и со ВСЕХБ.
В один очень тяжелый период, когда почти весь Совет церквей был в узах, КГБ в своей лукавой борьбе против пробужденного страдающего братства едва не добился того, чтобы СРУ прекратил свое существование. Этого не произошло благодаря твердой позиции в вопросе ходатайств как самого СРУ, так и Винс Л.М., его председателя в то время. А также на свидании с Крючковым Г.К., Винсом Г.П. и Хоревым М.И. жены получили наставление ни в коем случае не прекращать работы СРУ. Поднятые в молитве руки — это оружие, которого боится враг. Это оружие сильно Господом. А когда же руки молитвы подняты? «В день скорби моей ищу Господа; рука моя простерта ночью и не опускается…» (Пс. 76:3). Чтобы не один Асаф, чтобы не одна семья узника в своей скорби поднимали в молитве руки, нужно чтобы об этой скорби узнала вся Церковь на земле, и чтобы на всяком месте произносили молитвы мужи, воздевая руки без гнева и сомнения. Поэтому СРУ продолжал свою работу. Когда же попытка распустить СРУ не удалась, КГБ посадили на 3 года Винс Л.М., сломили Жовмирук В., гонялись за Козорезовой А., судили Юдинцеву. Это все работники СРУ. При допросах узников один из контрольных вопросов КГБ был о СРУ. Когда Володя Зинченко сидел в лагере Беличи (под Киевом) к нему приехал КГБист по Украине Фесуненко А.Ф. и один из искушающих вопросов задал по-украински: «Як ти дивишся на Раду Родичів Вязнів?» — «А ніяк — ответил Володя. — Тут забор високий і щільний, за ним нічого не видно».
Но это все уже происходило после создания СРУ. А создан он был на Первом всесоюзном совещании зимой 1963–64 гг. в Пересечном под Харьковом в доме матери Якименко Е.М. Из служителей в нем участвовали Бондаренко Д.И., Дубовой С.Г. и я как представители Оргкомитета. Не помню, чтобы на нем был Крючков Г.К. Мы придерживались тогда такой точки зрения, что для властей СРУ — это не филиал СЦ, а самостоятельная общественная единица. На этом совещании был избран первый СРУ, куда вошли Ястребова Н., Говорун Л., Минякова Т., жена Бориса Тимофеевича и еще одна сестра из Сибири (сейчас не помню фамилии). Со временем Совет менялся, потому что менялись узники. Но отношение к СРУ не изменялось ни у служителей СЦ, ни у верующих ЕХБ, ни у властей. Больше того, в 1964 г. мы убедились, что СРУ был создан под водительством Божьим. Но об этом расскажу немного позже, когда буду говорить о ходатайствах в ЦК и Правительстве. Теперь же, вспоминая путь, пройденный Церковью, приходят на память места Священного Писания. В Законе было сказано, что если кто схватит обрученную девицу в городе и она не кричала, то обоих нужно побить камнями. Мужчину за то, что опорочил жену ближнего, а девицу за то, что не кричала. Апостол Павел пишет: «Я обручил вас единому мужу, чтобы представить Христу чистою девою. Но боюсь за вас, чтобы змей хитростью не прельстил вас». Эта опасность для невесты Христа была все время. Диавол, древний змий, или хитростью, или силой пытается завладеть невестой Христа. В бывшем безбожном Союзе диавол силой хотел добиться этого, и часть служителей вместе со своей паствой молчаливо пошла на прелюбодейную связь с миром (по закону такой грех карался смертью). Это в свое время и совершится с бывшей невестой, сделавшейся Вавилоном, обнажат ее, плоть ее съедят и сожгут. И мир сей, земля и все дела на ней сгорят, ибо огнем ревности Божьей будет пожрана вся земля. А другая часть церкви подняла крик к своему Жениху о том, что мир силою склоняет ее к измене и ответ не замедлил прийти. Церковь получила подкрепление духовное перенести все страдания ради верности своему Небесному Жениху (будь верен до смерти), а мир получил такое потрясение, что не оправится от него уже до пришествия Христа. И это тоже история Баварской церкви.
От самого начала пробуждения церковь разделяла все скорби, переносимые братством за верность Господу, и откликалась на все гонения молитвами и ходатайствами перед всеми властными структурами до комиссии ООН по правам человека.
 

8. Служение сестер

Теперь еще о некоторых сторонах жизни и служения Баварской церкви в 1962–63 гг. Хотел бы отметить ревность и горячий дух сестер в эти дни, и молодых и средних лет. Пожилых было у нас мало. Первыми, кто отсидел 15 суток, были совсем юные сестрички Люба Деминова и Люба Мариненко. А удостоились они этого за пасхальные приветственные открытки «Христос воскрес». Они разносили их по домам и бросали в почтовые ящики. Белику в форточку бросили, расклеивали по подъездам. Обстановка в пасхальные дни была не просто напряженной, а раскаленной до предела благодаря атеистам, стоящим у власти. Однажды, когда Пасха пришлась на 4-е мая, то ее перенесли на 3-е, чтобы соединить с Маевкой. И по этому случаю на проходной ХЭМЗ кто-то из украинских националистов повесил плакат: «Спасибі партії за ласку, що відняла у нас Паску». Поэтому в этом году на Пасху и под Пасху партия мобилизовала всю милицию и дружинников, активистов и сыщиков следить за обстановкой. Поэтому не удивительно, что сестры были застигнуты за своей работой и получили по суду 15 суток за религиозную, а точнее за антиобщественную деятельность. Но это послужило к большему успеху благовествования. Сестры имели дар пения, поэтому, когда попали в камеру к пьяницам и хулиганам, то начали пением свидетельствовать о Христе. Охранники сначала запрещали им петь, а в воскресенье сами попросили об этом. Но их благовестие привлекло пристальное внимание КГБ и не только к ним, но и к церкви, в которой они находились. Притом они начали свой ревностный труд еще не будучи членами церкви. Эта ревность не угасла в них и когда они стали членами церкви. Люба Д. начала заниматься с детьми, а Люба М. стала регентом в Баварском хоре.
В это время сильнейшего давления на церковь со стороны госатеизма Бог свидетельствовал о Себе, что Он вчера, сегодня и вовеки тот же. Так как в Харькове в те годы была только одна Баварская церковь, не связанная с миром и горящая огнем Духа Святого, то все, кто сам бывал на больших лесных общениях области и окружающих областей или понаслышке знал о жизни по Евангелию и служении Баварской церкви, передавали это в своей местности. И многие друзья, смотря на духовное разрушение и опустошение, произведенное работниками ВСЕХБ под давлением атеизма, хотели изменить состояние в своей церкви или группе. Но для того, чтобы приобрести духовный опыт для труда с детьми или молодежью, нужно было куда-то поехать и пожить в пробужденной церкви. В настоящее время молодежи это трудно понять. Семинары для работников с детьми, молодежью, регентские и пресвитерские конференции — все это жестоко преследовалось, и за каждым чуть заметным братом или сестрой была установлена слежка.
И вот к нам в Баварскую церковь просятся две молодые сестрички, Рая и Дина из Майкопа. Живут они в общежитии и работают, вернее, учатся работать, на Канатном заводе. Я сначала насторожился, но успокоился сам и успокоил церковь. Они слышали о Харькове, общениях, и хотели побыть на них сами, но не имели возможности. И вот в Майкопе начали строить Канатный завод. За это время нужно было приготовить работников для него, а ближайший канатный завод находился в Харькове. Тогда в Майкопе сделали призыв к коммунистической молодежи ехать на один год в Харьков, чтобы осваивать специальности, необходимые на канатном заводе. Сестры пошли в Райком Майкопа, написали заявление, их оформили, выдали направление, и когда они уже выходили, секретарь Райкома спросил: «А вы с комсомольского учета снялись?» Сестры говорят: «А мы не комсомолки». Он посмотрел, а потом махнул рукой: «Идите, потом поступите в ВЛКСМ». Если бы знал этот атеист, куда он их направил и для чего! После годичного пребывания в Баварской церкви Дина стала благословенной работницей с детьми верующих Майкопа и Нефтегорска, за что получила 5 лет лагерей. Но это было позже, а в 62–63 гг. Бог устроил им годичную школу-семинар через секретаря Райкома комсомола.
Но если ревностное служение молодых сестер только радовало и приносило плод делу Божьему, то ревность сестер постарше доставила много хлопот и мне, и братьям-служителям области и Оргкомитета. В чем это выразилось, я назову лишь несколько областей. Прокофьев А.Ф. учил, чтобы члены церкви проходили очищение через исповедание своих грехов перед служителем, чтобы потом эти члены церкви помогали другим в очищении, а точнее, принимать исповедание у тех, кто приходит в церковь из регистрированных. Его подход, конечно, имел некоторую духовную логику. Во ВСЕХБ разрешали сочитывать нечленов, если они являются детьми верующих родителей, и членов церкви, работа с членами церкви не велась. Посещая семьи на дому перед Пасхой в 1957 г. я узнавал и о других странных для меня вещах: о вражде в семьях верующих, об обращении к ворожкам и цыганкам, об абортах, и многих других тяжких грехах. Из этого состояния надо было выводить души, а так как служителей, ревнующих о чистоте церкви и знающих, как ее поддерживать, было мало, то Прокофьев А.Ф. и учил, чтобы члены церкви, прошедшие очищение могли давать пример святой жизни христианам, о которых я говорил. И если в церкви нет служителя, то такие члены церкви могли сами рассказывать, как их помиловал Господь, и помогать другим осудить свои грехи перед церковью. Но некоторые сестры поняли это по-своему, подумали, что теперь они чистые и могут «чистить нечистых».
И вот на совещании Оргкомитета братья-служители приступили ко мне с вопросом-допросом: «Чем занимаются твои сестры?». Ну, я, конечно же, сразу в атаку: «Трудом занимаются мои сестры». Я уже знал, что не только метод очищения, который практиковал Прокофьев, но и само очищение многие служители не воспринимали всерьез как практическое служение с душами. Как библейская истина очищение признавалось почти всеми служителями, а вот с делом очищения в церквях того времени, да и с пониманием служителей, было много сложностей. Но были братья-служители, которые всю свою жизнь служителя провели в пасторском попечении о духовном состоянии душ, вверенных им Богом через церковь. Они-то и рассказали, что одна сестра из Баварской церкви «чистила» служителя во Львове, другая — будущего члена СЦ Иващенко Я.Е. под Черкассами в Балаклее, а также пробовала чистить служителя-старца Сыромятникова В.Ф. и возмущалась, что он проводит в своей церкви очищение, не очистившись перед ней чистой. Когда я услышал эти факты, мне было уже не до атаки. К сожалению, эти сестры потом показали себя не с лучшей стороны. Когда разлились воды гонений и искушений, они проявили неверность. Тогда, после совещания, я долго беседовал с ними, но тщетно: они не изменили своей позиции. «Чистые» сестры, по их мнению, выше нечистых служителей регистрированных церквей, поэтому могут принимать от них исповедание. Одна из них была отлучена за брак с неверующим, другая убежала от гонений и нагрешила так, что и сейчас не смотрит мне в глаза при встрече. Но это были не мои воспитанники, они достались мне по наследству от Прокофьева А.Ф. Но мне косвенно попало и за мою работу по очищению в Дергачах. Когда посадили Ястребова В.С. и Мошу В.К., я обслуживал и эту церковь. А так как бывал там редко, то посоветовал им: «У вас нет не только служителя, но и братьев, поэтому следите за собой и храните себя чистыми. Если что-то случилось, сразу на собрании признавайтесь и молитесь друг за друга». Они так и делали. Но вот однажды, после всесоюзного совещания Оргкомитета в Харькове кто-то из служителей посетил Дергачи. Там, как всегда, собирались сестры и один старец брат. Братья поучаствовали в Слове, а затем в беседе спросили:
— Как вы проводите служение?
— Молимся, поем, разбираем Слово Божие, проводим очищение — ответили сестры.
— А как вы проводите очищение без служителя?
— Да как: вот я, например, ехала в автобусе, а окна в нем замерзшие. Кто-то спросил остановку, я сказала, что эта остановка будет сейчас. Человек вышел, а я увидела, что это не его остановка. Значит, сказала неправду, это грех, да еще и человеку причинила неприятность — будет мерзнуть, ждать другого автобуса. И чтобы совесть меня не мучила, я пришла и исповедалась перед Господом в церкви.
Другая сестра рассказала, что забыла купить билет и что ее оштрафовал контролер.
И вот, на следующем совещании мне попало уже за область. Но на этот раз я уже был на стороне сестер в Дергачах. Благодаря их искренности и простоте они вынесли гонения и устояли. Из 18 человек — две церкви по 300 человек, да еще много детей, в то время как церкви, насчитывающие в 1962 г. по 80–100 чел., полагавшиеся на пение и свою смелость, через два года гонений сократились до 30–40 чел.
И последнее огорчение на поприще очищения доставили мне мои молодые сестрички, герои веры, как называл их Прокофьев А.Ф. Когда в Харькове, в моем доме, проходило совещание Оргкомитета, Крючков Г.К. рассказал, как его «чистили» молодые сестры:
— Ты почему носишь галстук? Это непотребство, ты должен снять его и покаяться.
— Сестрички, а вас учили так разговаривать со старшими и служителями? — говорит Геннадий Константинович.
— Нас учили, что церковь выше всего, а мы — церковь, вот и слушай нас, — отпарировали они.
— Так позвольте, — сказал он, — меня ведь тоже не отлучили от церкви, так что я тоже церковь, да еще и служитель.
Сестрички не сдались и потом подошли ко мне с требованием от Баварской церкви поставить на совещании вопрос о грехе непотребства. Но на совещании с этим «непотребством» было много служителей, а мне было не до галстуков. А в Баварской церкви действительно Абрам Архипович был такого мнения, что галстук — непотребство, и только Кащавцев Г.В. носил его. А братья из Оргкомитета Крючков Г.К., Винс Г.П. и др., напротив, считали, что выходить за кафедру без галстука неприлично. Со временем этот вопрос утратил свою остроту.
В 1962–63 гг. начал подниматься и вопрос о служении сестер словом. Причина этому была следующая. По воскресеньям собирались в домах и посещения были хорошими. Было кому и слово говорить, и петь, и стихи рассказывать. Особенно в то время были популярными стихотворения новых авторов на насущные темы, в том числе о борьбе верующих против атеизма:
 
Человек, жизнь которого в вечной борьбе,
Побеждать для которого — жить,
Все, что в мире здесь есть, покорил ты себе,
Но себя ты не смог покорить…

И далее:
Ты не раз еще в космос победно взлетишь,
Но умрешь все равно на Земле…

 
Были и обращенные к предателям:
 
Кто же ты: злодей, иль брат,
Иль на ракете мчишься в ад?

 
Хотя такие шедевры были и угловаты по своей лексике, но они ободряли молодежь и она была готова идти в бой с атеизмом, хотя и не всегда имела на это силу духовную (стихотворения чаще рассказывали сестры). Но во вторник на разбор и на молитвенное в пятницу братья часто не приходили. Одним далеко было добираться (еще не было метро), а трамваем, автобусом, а затем пешком в лес (летом) добираться было сложновато (хотя такие же трудности сестры преодолевали и ревностно посещали и разборы и молитвенные). Вот тогда и возникла эта проблема. Некому призвать к молитве, а сестры могут прочитать Слово перед молитвой? После долгих рассуждений превозмог голос тех, кто настаивал: «жены в церкви да молчат». Благо, что молиться сестрам не запрещали. Поэтому, когда братьев не было, они молились. Но в дальнейшем возникла другая проблема. Когда обратились к Господу подростки, они стали ревностно посещать все собрания и разборы. Во время разборов все увидели, что эти отроки правильно понимают Писание, а значит — рождены от Бога. И вот однажды, после одной поездки по церквям, пришлось разбирать проблему отроков. А возникла она так: один из братьев-проповедников подошел ко мне и спросил: «Могут ли нечлены учить членов церкви?» Я ответил, что нет.
— Так вот, твой сын Володя в пятницу проповедовал в лесу перед собранием.
Володя еще не был членом церкви, и я пообещал брату разобраться с этим случаем. Оставив членов церкви после собрания, я спросил, кто был на собрании в пятницу, и как это произошло с Володей. Сестры, как я уже говорил, были боевые, и сразу на меня:
— А кто тебе сказал?
— Да, — говорю, — один из братьев, хотя это не имеет значения. Был ли такой случай?
— Да, был. Мы собрались в лесу, пора уже начинать собрание, а братьев никого нет. По дороге видели братьев, шедших в лес, но они заметили мотоцикл и сразу где-то смылись (в их числе был и брат, который поднял этот вопрос). Мы подождали еще с полчаса, но никого нет, нам же запретили говорить слово. Вот мы и попросили Володю прочитать перед молитвой. А когда уже заканчивали молитву, из-за кустов выглянул брат. Он-то и возмутился, что приближенный читал Слово.
Сестры хорошо его пробрали: «Сам прячешься и другим запрещаешь говорить?» Этот брат позже захромал духовно, а другие братья, устыдившись, стали ревностней посещать собрания по вторникам и пятницам. А сестры говорили слово только на женских собраниях. В эти годы Дух Святой так действовал, что сестры в духовных вопросах были настолько просвещены, что могли и других просвещать, и сами служить Господу, руководствуясь Духом Святым через Слово Божье.
Однажды я собрал сестер, служащих в церкви по восполнению нужд святых, и провел с ними экзамен в их служении. Было сестер человек 8. Всех не помню, но точно помню, что была Клава Д., Таня Ч., Дуся Л., Мария Я., Полина Я., Галя П. На вопрос, куда в первую очередь должны быть направлены пожертвования, первой ответила Клава: «На благовестие». Правильно. Вторая статья расходов — благовестники, ответили сестры. Третья — страждущие за благовестие, четвертая — нуждающимся, бедным братьям и сестрам по вере, пятая — делать добро всем, дабы они прославляли Отца Небесного. Не знаю, все ли диаконы сейчас сдадут так экзамен по материальному служению церкви.
Но за сестрами постоянно нужен был духовный надзор. А его не было. По моей занятости, а отчасти из-за духовной неопытности как моей так и моих братьев-сотрудников. Их знание духовных истин воспринялось нами как духовная зрелость. Через несколько лет эта ошибка привела к осложнениям отношений между сестрами и служителями. Когда Лидией Михайловной Винс начали проводиться женские собрания, областные и церковные, наши сестры пожелали, чтобы и в Баварской церкви были женские собрания, чтобы еще и сестра была ответственной за это. Братья в простоте согласились. Я был поставлен в известность уже перед совершившимся фактом. Но так как сам поощрял служение сестер и приглашал Лидию Михайловну для бесед с сестрами, то я согласился с таким положением вещей.
Но вот как-то я приехал или прилетел из Киева в воскресенье утром, у меня дома проходило собрание. Я уже не участвовал, а сидел в спальне. Евгений Михайлович делал объявления и сказал, что останется женское собрание. Смотрю, остается и Николай Кондратьевич, который, как диакон, должен отвечать за служение сестер и руководить им. Но поднимается сестра Галя П. (ответственная) и произносит: «Николай Кондратьевич, прошу освободить нас, мы будем проводить женское собрание». Николай Кондратьевич стушевался, не зная, что ему делать: он ведь ответственный за женские собрания, а его удаляют с собрания. Я больше не выдержал, вышел из спальни и призвал сестру к порядку, предупредив, что она будет давать отчет на церковном совете. Ну а затем сделал для себя вывод, что в церкви Баварской не должно быть внутри еще женской, мужской или молодежной церкви, а ответственные за отделы или советы не должны превращаться в своего рода пресвитеров. Но эта ситуация, как сейчас говорит один наш брат, так повлияла на братьев, что они до сегодняшнего времени опасаются создавать женские советы. Но это не соответствует библейским свидетельствам о служении женщин. Была и Мариамь с женщинами, прославляющая Бога, и Девора, собравшая и вдохновившая Израиля на борьбу с Мадианитянами, и женщины из Галилеи, служившие Христу имением, и Тавифа, служащая вдовицам, Синтихия и Еводия, подвизавшиеся с Павлом в благовестии, и дочери Филиппа-благовестника, свидетельствующие о Христе. Надо только поощрять к труду и блюсти сестер от гордости.
 
В 1963 г. усилилось давление на свободные церкви. Началась также обработка некоторых служителей возвратиться под ВСЕХБ. В феврале 1963г. по поручению Оргкомитета я проехал по всему Закавказью от Батуми до Баку и Орджоникидзе. Это были церкви, в которых в 1961г. трудился А.Ф. Прокофьев. А некоторые, в Баку и Орджоникидзе, до этого официально от инициативной группы не посещал никто. Но Баку имели общение с Тбилиси, а один из руководящих братьев Кущенко Ваня бывал в Харькове в командировках, и я уже был знаком с ним. После духовного испытания, которое мне устроил пресвитер бакинской церкви (о Марии, матери Иисуса Христа), он рассказал мне, как в 1958г. вышла из ВСЕХБ бакинская церковь. Хотя к этому времени о работниках ВСЕХБ я уже много слышал и сам знал, но то, что я услышал от Степана Ивановича, было для меня жутким. Знаю, что эта история нигде не записана, так как ее Степан Иванович не всем рассказывал, а те немногие братья, которые слышали ее, сомневались в ее верности. Но брат Степан Иванович свою искренность и верность позднее доказал узами, когда его осудили на 5 лет. Вот что он рассказывал о старшем пресвитере по Закавказью и Северному Кавказу, Тер-Аванесове. В Баку в 20-е годы было двое братьев, держащих ювелирный магазин во время НЭПа. Когда же в 1928–29 гг. начали на селе раскулачивать, а в городе — грабить владельцев магазинов, братья собрали свои ценности и потихоньку стали пробираться к границе, чтобы уйти в Иран или Турцию. Но далеко не ушли. В одном городке их задержали, привели в НКВД и обыскавши, оставили под стражей до утра. Все ценности, конечно, забрали. Утром повели на допрос к начальнику НКВД. За столом под Красным Знаменем сидит их пресвитер Тер-Аванесов, на столе — пистолет.

 

9. Пение

Пение в служении в церкви всегда занимало важное место. Правда, по понятиям А.Ф. Прокофьева оно должно занимать третье место после молитвы и служения слова. Апостолы говорили: «А мы пребудем в молитве с служении слова». И Писание говорит: «Назидая самих себя псалмами, славословиями и песнопениями духовными…» (Еф. 5:19). Но вот какие песнопения духовные, а какие плотские? Этот вопрос стоял тогда так же остро, как и сейчас. Но тогда больше склонялись к духовному песнопению, а сейчас — не всегда.
Способствовала развитию песнопения в г. Харькове и области с. Лидия Владимировна Богословская. Сестра старица была не только талантливым и регентом и композитором и пианистом, но это была духовная сестра с чуткой и нежной душой. Она-то и обучила почти всех молодых регентов области. Учился у нее еще в 48 году и я. Все кто проходил у нее школу, отличались и отличаются по сей день мелодичностью произношений слов. Особенно с такими словами, где есть буква «р». Лидия Владимировна обращала наше внимание на то, как ее произносят верующие и как артисты. По этому произношению можно определить певца только пришедшего из мира и много лет верующего в церкви ЕХБ. Затем — на мелодии христианские, которые должны умилять сердца слушающих. «Слыша это они умилились сердцем». Но есть песни недуховные, и не столько по содержанию, сколько по мелодии, которую и мелодией назвать нельзя. Эти песни порождают если не раздражение, то желание танцевать, но вовсе не умиление сердца.
Спевки проводил сначала я в своем доме. Затем стали приглашать Лидию Владимировну. У меня долго не получался псалом «Послушаю, что скажет Бог». Лидия Владимировна его отшлифовала, так что его и сейчас хор поет. В это же время попала к нам кассета с псалмом «Вот дремлет Гефсиманский сад» под аккомпанемент струнного оркестра. Так как я все больше и больше был загружен работой духовной, то пение надо было передавать кому-то другому. Лидия Владимировна стала заниматься с Володей. Он преуспевал и в пении и музыке, так что скоро и меня обогнал. Но чтобы он не возгордился, я назначал регентовать то Нину Кон., то Ваню Бадулина. Но хористы все равно настаивали, что лучше всех они понимают Вову.
После первого детского лагеря в Лабинске Володя загорелся желанием создать струнный оркестр. После одной поездки в Миргород на праздник жатвы я согласился на это. Молодежь на вокзале Миргорода (Володя и брат из Лабинска) играли на двух гитарах и пели так, что я решил: надо оркестр организовать. Со временем он был организован, и слава Богу, до сего дня прославляет Господа и радует детей Божиих. Играли в нем многие молодые друзья, а некоторые еще и сейчас по праздникам играют.
Когда на одном из совещаний Оргкомитета в 1963 г. обсуждали состояние хоров, пения, оркестров, то выяснилось, что многие служители не только компетентны в музыкально-хоровом деле, но и сами были регентами: П.Ф. Захаров, В.Ф.Сыромятников (из Карачевки), В.С. Ястребов, П.М. Шоха. Геннадий Константинович даже научил петь в Баварской церкви «Мои все согрешенья несу к стопам Христа». Так как по Новому Положению ВСЕХБ оркестры запретили, хоры по многим церквам стали петь общим пением, то в этом деле возникло много затруднений. Не было не только нотных, но и простых сборников христианских песен. Не было регентов. В Харькове и области островком стоял оркестр Хрущова. Мы начали просить Лидию Владимировну не только обучать новых регентов в области, но и посещать другие города для организации хоров и обучения регентов. А в некоторых городах Лидия Владимировна и сама нашла дорогу через друзей. Так, например, в Ленинграде я случайно встретил ее в нашей церкви ЕХБ. Но, оказалось, это не случайность, а она и там трудилась над хором. (Дубовики, Марыша).
Все усилия по достижению стройного пения в те годы были направлены к главной цели, выраженной автором одной духовной песни: «Наши песни многих к Богу привлекут». И Господь благословлял это искреннее и вдохновенное пение. Так, однажды, возвращаясь с большого лесного общения за Борками, друзья начали петь псалмы. Под вечер летом многие возвращались из села в г. Харьков и вагон стал наполняться неверующими. Одних пение умиляло, одних вдохновляло, но были и те, кто негодовал до ярости. Я наблюдал такую картину: когда начали петь «Христа да возвеличат все, и Ангелы в красе», произошло какое-то движение в противоположном конце вагона электрички, но затем прекратилось, только я с удивлением заметил, что в числе поющих возле Виктора Дмитриевича стоит молодая женщина с накрашенными губами и поет. Что она поет, сначала за сильным пением всего вагона я не понял, но когда допели до припева после второго куплета и сопрано начали петь: «Прославьте» с большим количеством лигат, стал ясно слышен такой мощный и красивый голос, что уже нельзя было ошибиться: к поющим кто-то присоединился. А к концу псалма уже многие заметили, что припев поется с такой силой, что все слушающие готовы были присоединиться к пению! «Прославьте Бога сил!» В середине псалма на входе в вагон, ближайшем ко мне, тоже произошло какое-то движение и легкий шум, но затем все стихло. А когда окончили петь этот псалом, со стороны двери раздались голоса: «Еще спойте, еще, пожалуйста!» Мы, конечно, пели до самого Харькова. А уже по нашем выходе выяснилось, что за движение было в противоположном конце вагона. Там сидел Виктор Дмитриевич, и как непоющий, только слушал. Под Мерефой вошли трое: молодая пара и мужчина. Мужчина сразу сел рядом на свободное место возле брата, а для женщины нашлось свободное место под окном, и ее муж, взяв ее под руку, повел ее туда. Но когда началось пение этого псалма, женщина сразу вся преобразилась, потянулась к середине вагона, откуда началось пение, и вся превратилась в слух, отстранила руку удивленного мужа и начала петь сначала не громко, а когда припев повторился, она на всю громкость стала петь первым голосом. Муж махнул рукой, а мужчина, сидевший рядом с Виктором Дмитриевичем, сказал мужу: «Отстань от нее, ты же знаешь, что она больна красивам пением». Это, как оказалось, был ее отец, и так как сидел рядом, то похвалился: «Это моя дочь, она приезжала в гости с мужем, а работает артисткой в театре и весьма неравнодушна к хорошему пению».
Затем выяснилось, что за движение было в другом конце вагона. Перед пением Вася Беличенко предложил попросить благословение на пение, и те, кто был близко, встали, он попросил благословение и начали петь. С тамбура наблюдал какой-то атеист навеселе. И, конечно, принял его за главного зачинщика. Сначала матерился в тамбуре, а затем с криком (за пением почти не слышным) попытался пробраться к брату Васе. Но на дороге стояли несколько неверующих молодых женщин и мужчин. Он, конечно, по внешнему виду и по тому, что они не пели, понял, что они неверующие, а значит, помогут ему проучить сектантов. Но случилось то, чего мы не ожидали. Брату Васе друзья от двери уже передали об угрозах этого выпившего здоровилы, и кто предлагал перейти в другой вагон, кто помолиться, как вдруг все стихло. Оказалось одна из молодых женщин, с восхищением слушающая пение, услышав от двери ругань и угрозы этого противника, решительно двинулась ему навстречу с предупреждением: «Еще один мат или один шаг в сторону вагона к верующим — и я тебе исполосую лицо!» — и подняла свои длинные маникюры. В это время и все ее друзья повернулись с решительным видом к этому распоясавшемуся атеисту. Ему ничего не оставалось как только со стыдом уйти в другой вагон. На первом же собрании, анализируя эту поездку, мы вспоминали из Священного Писания, как через пение левитов Бог сокрушил врагов Иосафата: «…Ты, Святый, живешь среди славословий Израиля…» И церковь, как и Израиль, под мышцами вечными. Хотя мы знали, что путь Христа узок и что все, желающие жить благочестиво, будут гонимы, но мы убеждались, что без воли Божией ни один волос с головы детей Божиих не пропадет. Не важно, кого для защиты детей Своих употребит Бог: женщину ли, восхищенную стройным пением, или даже, как вскоре произошло, работников МВД. Со следующего лесного общения мы садились в электричку (в пос. Высоком) на ст. Октябрьской. Нас провожала комаровская молодежь. Уже при прощании видно было, что провожали баптистов. Это не осталось незамеченным и разозленными атеистами. Только электричка тронулась, сидящий рядом со мной Коля слепой поднялся и обратился к вагону: «Можно рассказать стихотворение?» И сам себе ответил: «Можно!» Ну и начал:
 
Однажды полчище кротов
Открыло сотню грязных ртов
И огласило белый свет
Безумным криком: «Солнца нет!
С тех пор как мы произошли...»
Когда же пели так кроты,
Орел сказал им с высоты...
— и т.д.
 
В это время один молодой разъяренный атеист подскочил сзади Коли с криком: «Прекрати религиозную агитацию!» Коля на какое-то мгновенье перестал говорить, но так как он не видел ничего, то только поворачивал голову, чтобы понять, откуда и почему шум. Но вот сидящий рядом с Колей старший сержант милиции поворачивается к этому кричащему и вполголоса говорит: «Ты что, 15 суток хочешь получить, когда приедем в Харьков?» Не ожидавший от сотрудника милиции такого грозного предупреждения, этот человек покраснел от стыда и вышел в тамбур. Коля сразу же, как только крик стих, продолжал:
А сколько есть кротов таких
Средь бедных душ сынов людских,
Им сатана ум ослепил
И душу зрения лишил…
— и так до конца.
Милиционер же сидел невозмутимо, как будто ничего не произошло. Мы сразу сказали: «Вот, точно по Писанию, начальник — Божий слуга тебе на добро». Но это я просто привел аналогичный случай о реакции мира на свидетельство о Боге и о Божьей защите свидетелей Христовых. Мысль же моих воспоминаний в этом разделе — пение в Баварской церкви в 62–63 годы. Если и учил Алексей Федорович, что по важности пение занимает в служении церкви третье место, эта последовательность в Баварской церкви того времени не всегда соблюдалась. Причиной этого был возраст членов церкви. Если мне, служителю церкви, было 33 года, то многим членам не было и 30. Вот поэтому Баварская церковь в пятницу была церковью молящейся, а в остальные дни — в основном поющей. Пением и Господа прославляли, и о Христе возвещали, так как опыта свидетельства у молодежи, за исключением некоторых, не было. При этом пение Баварской церкви всегда отличалось силой и громкостью. С.Г. Дубовой, когда первый раз попал к нам на собрание, заметил: «Почему вы так кричите?» Мы говорим: «Это по Писанию: пойте Ему с восклицанием». Когда я посетил церковь в Сумгаите, мне стало ясно, почему Баварцев спрашивали за громкое пение. Баварская церковь собиралась по частным домам, и мы себя не стесняли опасением от соседей. А вот в Сумгаите, Джезказгане и других молодых городах, все верующие жили в квартирах. В Сумгаите, когда я участвовал в утреннем воскресном собрании, оно проходило на 5-м этаже в квартире брата. На 3-м жил прокурор города, а на 4-м — заместитель председателя горсовета. Вот руководящий М.П. Кабанов и объявляет: «Петь будем благоговейно!» (имея в виду тихо, но так нельзя говорить, чтобы кто не подумал, что это из-за страха). Я потом часто вспоминал, что получилось из этого благоговения. Когда начали петь, прислушиваясь к другим, получилось очень мелодичное, красивое и вдохновенное пение. Поэтому второй куплет получился уже от вдохновения громче, ну а когда пели последний, то я, стоя возле окон, слышал как они дребезжат от пения. Окна там и зимой одинарные и не обмазанные замазкой, так что я боялся, что они от такого пения могут посыпаться.
И все же, проблема громкости пения в Баварской церкви была на протяжении всей ее истории. Первые годы, когда несколько раз в год собирались в лесу, приходилось петь изо всей силы. Во-первых, лес глушит голоса, а во-вторых, когда приходила милиция, пели, чтобы вдохновить себя и не допустить страха перед милицией. А затем это уже вошло в традицию харьковского пения во всех церквах области. И только один короткий период при А.И. Моисеенко (уже на Щедрина) добились пения духовного со всеми нюансами, заложенными композиторами. Зная всех современных регентов нашего братства, я не предвижу, что эта тенденция к громкому пению вскоре исчезнет. Только немецкие общины, которые еще остались в Сибири, поют мелодично и благоговейно на немецком языке, а на русском уже поют как и русские.
Главная направленность пения того времени по содержанию — это призыв с готовностью жертвовать собой ради дела Божия и не таить зла на гонителей. Очень популярным среди молодежи наравне с псалмом «Лучшие дни нашей жизни» был псалом:
 
Есть лозунг, данный молодежи
Для жизни и борьбы святой.
То лозунг силы, лозунг Божий:
Взирая на Иисуса — в бой!
 
Над нами реет Божье знамя
И лозунг юности на нем
Горит, как радостное пламя,
Зажженное самим Христом.
 
Мы на Спасителя взираем
И в душах мести не таим,
Но Бога правды умоляем
Простить грехи врагам лютым.
 
Мы на Спасителя взираем,
Он по волнам огня идет,
И твердо мы за Ним шагаем
Среди пожаров и невзгод.

 
Это псалмы пробужденной молодежи еще 20-х годов, но они сохранили силу зажигать сердца молодежи и нашего времени. Но появлялись и новые псалмы. Одни — неизвестных авторов, другие — группы авторов, например:
За имя Христа осужденных
Нас бросили в камеры тюрьмы,
Как враги над Христом издевались,
Кричали: «Распни, о распни!»

 
Припев:
Идем по стопам мы Христа,
Радостью дышит душа,
Все бодрей и смелей —
Смерть за Христа не страшна!

 
Это немного угловатое произведение было составлено братьями в камере 15-суточников г. Шахты, где были и наши братья, взятые на ростовском общении. Но были новые псалмы и хорошо известных авторов, которые выстрадали каждое слово своих творений. Например, Н.П. Храпова «Закат обагрился кровавой зарею». Однажды, после одного Всесоюзного совещания в Харькове, мы пригласили Храпова посетить Баварскую церковь. Николай Петрович посетил среди недели или в воскресенье вечером, когда на общении у Веры Григорьевны было больше молодежи, и провел беседу о пребывании в Слове, о практической пользе этого в жизни христианина. Он рассказал, как его отец учил исследовать Библию и как ему в заключении пригодились знания Слова. На искушающие вопросы КГБ он отвечал: «Написано» — и соответствующее место цитировал. Те, конечно, всю постель его перевернули, ища Библию, но не нашли. На следующий день — опять допрос и опять ответы: «Написано!» Сатрапы кричат: «Всю секцию перевернем, а эту твою Библию найдем и уничтожим!» Николай Петрович говорит: «Нет! Хоть и всю зону (лагерь) перевернете, не найдете и не отберете». И, чтобы не доводить их до белого каления, показал рукой на сердце: «Здесь написано!»
«Но, — говорил дальше Н.П., — после изнурительных допросов и работы вечером нет силы даже стоять на коленях и молиться. И вот в таком состоянии потом родились строки гимна (4 куплет):
Прости, что поникли седой головою,
Устало склоняясь на грудь.
Уж, видно, нет мочи, и в сумраке ночи
Позволь нам теперь отдохнуть.

Но это вдохновение пришло позже, когда вспоминалось пережитое, и песнь еще одна на свет рождалась. А в тот тяжелый вечер (и не один я), — говорит Н.П., — со вздохом произносил несколько слов: “Прости, сохрани меня, церковь, семью, аминь”. Но в глубине измученного и истерзанного скорбями и злобой людей сердца, тихонько но властно звучал голос: “Господи! Благодарю Тебя! Что у Тебя есть еще одна книга, которой враги Твои не заберут, если и сердце мое вынут из груди у меня! Она у Тебя на небе и Ты записал в ней мое имя Своей святой кровью не благодаря моим заслугам или моим чувствам которые также сейчас подавлены, а только благодаря Твоей Голгофской жертве”. Эта мысль потихоньку успокаивала, а на утро исполнялось надо мной Слово: “Вечером водворяется плач, а на утро радость”. И снова готов славить Господа и сражаться с врагами дела Его в нашей стране. А гимн уже заканчивался торжественным аккордом: “За бури и грозы, за радость и слезы Хвала Тебе, Боже! Аминь”».
После беседы, которую провел Н.П., мы попросили его спеть этот гимн. Но Николай Петрович был уже уставший и отказывался. Однако молодежь так просила его, что он согласился, но с условием: первую часть стиха будет петь он, а вторую все. Он запел: «Закат обагрился кровавой зарею, сгущается сумрак ночной», а все друзья подхватили: «С горячей мольбою встаем пред Тобою Мы, Боже, Отец всеблагой». И так весь гимн. Пели, конечно, с чувством и вдохновением после беседы, но не все тогда еще представляли узы. Через короткое время многие узнали, что это такое, но уже были внутренне приготовлены к ним. А один из братьев, Федор Емельянович, когда попал с братьями на 15 суток, не мог скрыть своего ликования: «И я за Господа пострадал!» Да еще каждый день до полночи разбор Слова в камере на Чернышевского в областном отделе милиции проводил. Ему и Федору Ивановичу врачи поставили диагноз: работать не могут, а в камере 10 суток находиться могут. Вот они и ожидали вечера, когда братьев приведут с работы и можно начать беседу. Я занял на нарах место рядом с Федором Емельяновичем, и он мне задавал вопросы из Библии далеко за полночь.
Также в пении передавалось глубокое для детей Божиих (и для узников и для гонимой церкви того времени) содержание. Это, словами Васи Беличенко, тоска по родине, по небесной Отчизне. Борис Максимович часто говорил: «Вы прижились на земле, вам здесь хорошо, и небо не нужно для вас. Так я молю Бога: “Пошли им такие гонения, чтобы закричали: “Ей, гряди, Господи Иисусе, забери нас к Себе”». В.М. Беличенко говорил в своей проповеди на эту тему с более глубокой стороны. В пример он привел Адера из Идумейского царского рода. Когда его фараон спросил: «Разве ты нуждаешься у меня в чем-либо?» — Адер ответил: «Нет! Но отпусти меня! То есть, Египет не родина моя, я хочу домой, на родину. Поэтому пели:
 
Ведь мир не родина моя,
Ему душа чужда,
На небе дом мой и друзья,
Стремится дух туда».
 

А Н.П. Храпов в узах составил еще один гимн о небесной родине.
 
К Тебе, Господь, мое моленье:
Бессилен я, дай силу мне,
К тому всю жизнь мое стремленье,
Чтоб свято жить здесь на земле.
 
Припев:
Я здесь не свой — страна чужая.
И для души все чуждо в ней.
Я рвусь душой в просторы рая,
Где ярче, лучше и светлей.
 
Я рвусь туда, где руки брата
Не обагрит людская кровь,
Где жизнь чиста, где мило, свято,
Где вместо воздуха — любовь.
 
И не восстанет ложь людская
В борьбе смертельной на дух мой.
Хочу я на Христа взирая
Идти туда, идти домой.
 
Мечта моя страна святая...

 
Чтобы заглушить в людях мысль о вечности, которая ожидает каждого человека после смерти, были запрещены похоронные процессии с пением и духовым оркестром. Закрытая машина-катафалк, погрузили — и до кладбища быстро и без шума, а на кладбище служителям ВСЕХБ было приказано покороче говорить и скорее — в землю. Многие братья от этого переживали, ведь «при печали лица сердце делается лучше», и вот здесь надо сеять через пение и проповедь мысль о блаженной вечности со Христом. Я помню, как однажды на собрание у Веры Кайдаловой пришли с похорон. Миша Гарькавый со слезами рассказывал о похоронах старушки, где участвовал и он. В тесной комнате, где не могли поместиться и все верующие, провели служение, на дворе — ни пения, ни проповеди, и поехали на кладбище. На кладбище ввиду дождя с мокрым снегом ничего не пели, а скорее хоронить — и на обед поминальный. Брат, конечно, не пошел на обед, а пришел на собрание. Вечером я встретил другого брата, который был и на обеде. Восторга у него было с избытком. «Такого обеда и на браках не видел, 13 блюд было!» Это взгляд на одно и то же событие двух братьев из одной церкви. В пробужденных церквах было же согласие: как только объявят где-то похороны, отменять все церковные и домашние мероприятия и съезжаться на похороны. Это была одна из возможностей для свидетельства грешникам и для ободрения верующих. На этих похоронах-общениях пели все гимны о небесных обителях и вечной радости, которая ожидает верных детей Божиих:
 
Проходят быстро день за днем,
Нежданно к смерти мы придем,
А там за гробом в небесах
Святым покой, неверным — страх.
 
Пели несколько раз на похоронах одного брата старца в Соколово, да с такой силой, что и на верующих нападал страх оказаться неверными. Но это еще сильнее вызывало ярость у гонителей. Так, за областное погребение старца Яковенко в Карачевке, ст. пресвитер Парчевский снял с пресвитерства В.Ф. Сыромятникова. Но основная часть церкви не согласилась с этим незаконным решением без церкви отстранить служителя, притом не за грех, а за благовестие. И в Бабаях стало две церкви, одна — Карачевская, благовествующая, другая — Бабаевская, служащая по баптистским традициям.
Про небесные обители в те годы пели не только на погребении и не только пожилые. Молодежь ни одного общения не проводила чтобы не спеть: «Святые райские аллеи, Я к вам стремлюся всей душой». Эти гимны («Гора Сион», «Люблю я размышлять» и многие другие) тогда настолько часто пелись, что Ефим Тимофеевич однажды на эту тему даже беседу провел о женихе и его имуществе: что любит невеста больше: жениха, с которым обручена, или его имение. В сопоставлении о Христе меньше псалмов, чем о Его имении. «Крепко люблю я Иисус Тебя» или «Почему об одном я пою и всегда об одном говорю» очень сиротливо выглядят против количества песен о небе, о нас и наших переживаниях. Я с этими доводами соглашался, но не на 100%. Ведь и в таких гимнах как «Гора Сион» есть слова: «Там наш Господь Свой лик являет Искупленным детям Своим, И Сам слезу их утирает, Там город благ Иерусалим». Сошлись на том обетовании, что если Бог Сына Своего не пощадил... то как с Ним не дарует нам и всего. Поэтому и лучшее состояние человека — иметь Христа и быть во Христе. Тогда можно с Асафом петь: «Кто мне на небе? И с Тобою ничего не хочу на земле». Ефим Тимофеевич тогда привел пример из практики своего служения, как он испытывал однажды церковь в Молдове этим вопросом: небо или Христос? И девочка-подросток оказалась правее диакона.
В отношении пения была одна проблема, и есть она и сейчас. Еще старый талантливый регент Плехневич иронизировал: «Як бы от чистого серця, а куды воно — то не важно». С такой иронией он говорил о хористках, у которых ухо отяжелело (без слуха), а матери через Парчевского добивались, чтобы их дочери сидели в первом ряду (замуж уже переросли). Другим просто хотелось в хор, и удалить их означало расстроить и их самих, и их родственников. Эта болезнь была и в Баварской церкви. Только временами она обострялась, а потом стихала, чтобы опять обостриться. Я сам, будучи регентом, был на стороне Плехневича и Лидии Владимировны, которые учили, что от чистого сердца и без слуха можно петь, ходя за овцами как Давид, а левиты-певцы ночь и день занимались спевками, чтобы славить Бога стройно с восклицанием. И уже в первом храмовом хоре были распределены поющие по голосам (высокий и низкий) и по способностям (ведущие, солисты и второстепенные — ведомые, хористы). Там не было ни одного певца без музыкального слуха. Но только я был и остаюсь такого мнения, что с пением нужно сочетать духовную работу над поющими или желающими петь. Хористы должны быть в таком духовном состоянии, что регент мог бы каждого из них для лучшего звучания каждой партии рассаживать не по дружбе, а по голосу и дарованию, т.е. способностям. Духовная слабость хористов приводила к болезненным взаимоотношениям хористов при реорганизации хора. А она проводилась не раз, да и сейчас проводится, и каждый раз со сложностями, возникающими со стороны хористов.

 

10. Благовестие

А теперь хочу вспомнить о благовестии в те годы. Оно было разнообразным, но без какой-либо специальной подготовки. Молодежь пела в поездах, трамваях, автобусах, на остановках, а иногда даже в милиции. Так, однажды поехали к Коле слепому в Любовку (Краснокутский р-н). Когда ехали туда — пели, поэтому по приезде их забрали и повезли в райотдел милиции (поздно вечером в субботу). Там их переписали и оставили в милиции до утра. Утром в воскресенье друзья встали рано и начали утреннее служение в милиции. А райотдел находился рядом с базаром. Все покупатели и продавцы останавливаются и с удивлением смотрят на двор милиции. Церковь или театр открылся в райотделе? Затем пришел начальник милиции и приказал отвезти их на автовокзал и посадить в автобус. Когда сели в автобус, никто из милиции не захотел сопровождать верующих, поэтому начальник нашел одного партийца, которому нужно было ехать, и приказал: «Не разрешай им петь, пусть не агитируют». Но только отъехал автобус от автовокзала, этот партиец, заинтересовавшись, почему нельзя петь, обратился к верующей молодежи: «А ну, что вы там поете?» Друзья не заставили себя долго упрашивать, и пение полилось из открытых окон автобуса. Так с пением и проехали по всему городу Краснокутску, а затем по всем встречающимся селам.
Практиковались и такие методы как беседа через головы пассажиров в поездах, а затем и в электичках. Этот метод сначала стали внедрять Вася Беличенко, Абрам Архипович, Сергей Павлович Прохоров, а затем его практиковали даже сестры. Кто в этой беседе задает вопросы о Боге, Христе, о спасении, крещении, воскресении и т.д., заранее не договаривались. Но так уже складывалось, что тот, кто задал вопрос, и дальше должен быть интересующимся, а отвечать могли и другие братья, а не только тот, кому был задан первый вопрос, так как беседа была произвольна, не по запланированной теме. Поэтому одному было трудно ответить на заданные вопросы так, чтобы ответы были свидетельством для слушающих пассажиров.
Я очень хорошо запомнил случай, когда на поезде Харьков–Полтава ехала молодежь в Ковяги, а я ехал в Полтаву на какое-то общение или совещание. Общий вагон был, как всегда, полным с самого Харькова. Я где-то примостился на боковой полке, а молодежь стояла в проходе вагона и между полками. Только отъехали от Харькова, с. Лида Усатая через головы задает мне вопрос: «Брат Петя, как Бог смотрит на человека?» Я от неожиданности несколько секунд молчал, не мог сосредоточиться, что ответить, и этим воспользовался сидящий рядом еврей и иронически ответил: «Да так, как и я смотрю». После его ответа я сразу пришел в себя и возразил: «Да нет, не так Бог смотрит, мы смотрим на внешность, прилично ли одет, чист ли, а Бог смотрит на сердце: вор ли, грубиян, развратник и т.д.» После этого завязалась беседа, которая длилась всю дорогу. Пассажиры на помощь позвали студентов из других вагонов, и молодежь беседовала с ними до своей станции. Перед тем как молодежь вышла в Ковягах, студент пятого курса Политехнического института подвел итог: «Вы нам не доказали, что Бог есть, а мы вам — что Его нет». Но в беседе неверующие часто сами себя загоняли в тупик. Так, на вопрос верующих, откуда произошло зло на земле, студенты ответили:
— От несовершенства общества, но человек прогрессирует, меняется.
— В какую сторону?
— В лучшую. Мы победили чуму, оспу, изобрели самолеты, расщепили атом.
— Ну а человек от этого добрее стал? — настаивают верующие.
— Да нет, — под давлением фактов признали студенты, — потому что общество несовершенное.
— Опять общество! А когда же оно станет совершенным?
— Никогда! — ответили студенты.
— Вот мы и пришли к тому, что греховную, злую природу человека может изменить только Бог. Притом каждого человека лично, а не через общество. Иисус Христос жил в этом злом, несовершенном обществе, но оно не повлияло на Него, в Нем не было греха. Кто принимает Христа, тот принимает с Ним и победу над злом.
Еврей, сидевший возле меня, все время поддакивал нам и даже высказал мысль, что Бог есть:
— Вот я на фронте был в одной атаке, командир роты разругался в адрес Бога и пуля сразу же попала ему в открытый рот и убила его. Больше не будет ругать Бога, — закончил еврей.
Я весьма сомневался, что он был когда-либо на фронте, поэтому его рассказ, скорее всего, вымысел, хотя прозвучал, как будто, в защиту веры в Бога. И вот когда студенты умолкли, он пошел в наступление на верующих:
— Бог то Бог, но что вы делаете? Что у человека самое возвышенное? — Любовь! Молодой человек полюбил верующую, а вы запрещаете ей выходить за него замуж, или наоборот. Вы топчите любовь — с пафосом закончил еврей.
Я все время внутренне чувствовал, что это враг Божий, хоть он и льстил вначале. Поэтому его переход к нападению не был для меня неожиданностью.
— Извините, — говорю, — брак совершается не на один день или ночь, а на всю жизнь. Представьте себя женихом. Вы — идейный партиец, а девушка, которую вы уже полюбили, воровка или аферистка. Вы будете на ней жениться, или сначала приведете к общему знаменателю вашу и невесты жизнь? Или вы станете таким, как она, либо она — как вы. Так?
Он кивнул головой в знак согласия.
— А теперь возьмем ваш пример. Неверующий женился на верующей. Вечером он идет в театр, а она — в церковь. Он думает: «Не любит она меня, какой-то святой нравится ей». А она что думает о нем? — «В театре точно смотрит, как на сцене целуются и сам с какой-то целуется». Вы согласились бы на такой вариант брака?
— Ни в коем случае! — сказал еврей.
— Значит, мы ничего плохого с любовью не делаем, а учим, как устраивать семейную жизнь, чтобы она была прочная.
Еврей встал и пошел по вагону приглашать на беседу о любви. В это время в вагоне было уже свободнее: друзья вышли в Ковягах, а я до самой Полтавы беседовал с желающими послушать Слово Божие. А началась беседа с вопроса сестры Лиды: «Как Бог смотрит на человека?»
Не всегда, правда, наши свидетельства в вагоне заканчивались так тихо и мирно. После одной поездки в Мосьпаново мы ехали назад в электричке. Вася Беличенко начал беседу, затем друзья запели, и резко стал выражать свое возмущение один из пассажиров. Другие пассажиры, наоборот, просили еще петь. Спели. Этот с еще большей резкостью возмутился. Послал за милицией по вагонам. Атмосфера накалялась. Мы решили перейти на беседу-свидетельство. Но свидетельства не получилось. Возмутившийся вступил в полемику.
— У нас, — начал он, — свобода совести. Я демобилизованный в запас офицер и знаю, что вы агитируете и порочите советский образ жизни.
— А ваше вмешательство, не факт ли притеснения верующих? — возразили мы. — Про черную кошку, про вербу рясну, про камыш поют везде беспрепятственно, а только о Боге запели, сразу противление и угрозы. Нет свободы и в учебных заведениях.
Он сначала упорно твердил:
— Нет, это клевета!
Но когда дали адрес Орябинского П.Я. и техникума, где его не допустили до защиты дипломной работы, он направил нападение с другой стороны.
— Правильно делают, что не дают вам учиться в вузах. Вы неправильно используете знания, полученные в них.
— Почему? — возразили мы. — Разве инженер-пьяница лучше работает инженера-баптиста?
— Да нет, — говорит офицер в отставке, — вы же кроме профессиональных знаний получаете и большие гуманитарные и правовые знания и используете их против государства.
— Не против государства, а против беззаконий госатеизма — возразили мы.
Но он в этой полемике открыл сущность госатеизма. Атеизм боится просвещенных верующих. Диавол еще в первом веке говорил: «Иисуса я знаю, и Павел мне известен». Образованный учитель евреев был сильным распространителем Евангельской вести и через проповеди и через послания. Поэтому князь мира сего не допускал появления новых Павлов и в 20-м веке. Когда стало видно, что этот отставник сосредоточил свое внимание на Васе Беличенко, главную роль в полемике взял на себя я, а меня поддержали другие братья. Поэтому, когда приехали на Леваду, атеисты растерялись: кто главный, кого сдавать в милицию? Мы же, окруженные сестрами, благополучно уехали домой.

 

11. Лесные общения

Но самыми сильными по результатам были, конечно, наши областные общения, где всегда звучал сильный призыв следовать за Христом. Первые такие призывы были в основном направлены к христианам теплым, робким — стать на путь жертвенного служения Господу. Выходили на призыв даже те христиане, которые внутри еще не были готовы отречься себя. Я обратил внимание на одного уже не молодого брата, что он уже несколько раз в разное время выходил и посвящал себя Господу. На следующем общении я объявил: «Братья и сестры! Христос говорил: “Если кто хочет идти за Мною, отвернись себя, возьми крест свой и следуй за Мною”. А в другом месте говорит: “Перед стройкой сядь и вычисли свои ресурсы, чтобы потом не опозориться”. Это мое объявление вызвано тем, что некоторые друзья отдают себя при свидетелях, а забирают себя назад, от Христа, без нас, свидетелей, но Он — Свидетель верный и истинный. Он видит, что душа не искренна, когда выходит при сотнях свидетелей и отдает себя Христу, а когда приходит домой или в свое общество и кто-то неодобрительно посмотрит или скажет что-нибудь против жертвенного служения, тотчас забирает свое посвящение. Таковым совет: пригласите на возвращение себя от посвященного служения кого-то из друзей или хотя бы одного Христа».
После этого посвящений по несколько раз не стало. Но на каждом общении увеличивалось количество кающихся. Поэтому и лесные общения участились. Если в 1961 г. их было только 2 (на майские праздники и на Троицу), то в 1962 г. уже 3 только за лето, а в 1963 г. — четыре. Правда, самые многочисленные были на майские праздники и на Троицу. На этих общениях грешников каялось все больше и больше. И только изредка общения в лесу проходили без посещения милицией. Но это не влияло на ход служения и даже на количество покаяний. Те, кто по домам привыкли ожидать милицию, были спокойны и в лесу. А вот те, кто первый раз приходил на эти общения, испытывали совсем другие ощущения. Хочу отметить, как выразили свои переживания двое посетителей. Однажды меня посетил брат Беспарточный, регент из Полтавы, и мы поехали вместе на лесное общение в пос. Высоком. Вначеле все шло спокойно, но в середине общения появилось человек 35 офицеров милиции с прокурором КГБ и другими представителями власти и окружили собравшихся. Общение продолжалось. Брат Гриша подходит ко мне и говорит: «У меня сейчас такое состояние, как у Христианина в долине смертной тени из книги “Путешествие пилигрима”. Хочется сложить руки и никуда не смотреть, только на небо, как Христианин, окруженный страшными чудовищами». Я говорю: «И я переживал такое первый раз, а потом привык».
Вторым свидетелем была сестра с регистрированной Бабаевской общины. Незадолго до лесного общения в Бабаях хоронили старицу-сестру. Она жила в совхозной комнатке, в которой не было где повернуться, а на погребение собрались около сотни друзей, пришли и верующие, в основном сестры регистрированные. Траурное собрание провели на дворе. На кладбище шли медленно, с пением. Погода была тихая, теплая. Директор совхоза очень доброжелательно отнесся к своей бывшей работнице: выделил транспорт и для обеда после погребения предоставил совхозную столовую. Это было скромное помещение, внутри обитое досками, но довольно большое. Когда в нем начали петь, то поняли его преимущества в акустике. Пение через открытую дверь слышно было очень далеко, а после ужина вышли на улицу и еще долго пели призывные гимны. Одна сестра из регистрированных говорит нашей сестре: «Какая же это гонимая церковь! Нам бы и близко не разрешили провести собрание в столовой». Наша сестра говорит: «Пойдем со мной на общение в лесу — там еще большая свобода для служения гонимой церкви. Сестра из регистрированной общины Бабаёв согласилась. И вот подошел тот день, и они пошли на общение. Добираться им не нужно было ничем, общение было возле них в лесу. И вот они подходят к месту общения. Слышно пение, но уже перед тем, как донеслись первые звуки пения, сестра из регистрированной общины говорит нашей сестре:
— У меня платочек с головы слезает, потому что волосы на голове становятся дыбом.
Когда же подошли и она услышала проповедь, увидела радостные лица собравшихся, то немного успокоилась. Но вот пришла милиция.
— Я, — говорила потом эта сестра, — чуть не упала от страха. Но потом посмотрела на верующих — они продолжают служение, даже дети бегают как ни в чем не бывало. Пришла в себя, успокоилась.
Наша сестра после общения спрашивает регистрированную сестру:
— Ну что, поняла вкус свободы во Христе гонимой церкви? Нет? Ты только увидела, а вкуса не поняла из-за страха, потому что страхе есть мучение.
Но это были переживания отдельных людей. А нашим желанием было вытащить из-под косвенной крыши ВСЕХБ и уполномоченного харьковскую молодежь, которая с парадного входа ВСЕХБ на Ярославской 28 была выдворена, а с черного хода, через ковяжсвскую регистрированную общину, опять попала во ВСЕХБ. Все лесные общения большинство из них посещали, а затем опять возвращались в Ковяги и для хлебопреломления, и для служения. Алексей Евгениевич Ляшенко (пресвитер Ковяговской регистрированной церкви) настолько сумел войти в доверие и расположить к себе, что даже некоторые члены Баварской церкви были увлечены им. Уполномоченный по ДРК понял, что таким образом силы пробужденной церкви ослабляются, поэтому на общину в Ковягах не было давления ни за хор, ни за музыку, ни за стихотворения. Вот и ездила молодежь из Харькова в Ковяги услаждать слух вместо того чтобы бороться и страдать в Харькове. Первым понял эту уловку Ваня Бадулин. Он, после крупного разговора с Митей Канищевым, перешел в Баварскую церковь. Остальные еще несколько лет пробовали вкус свободы во Христе без колпака ВСЕХБ только на лесных общениях, браках или похоронах. Да еще на труде. Такое положение вещей вдохновляло атеистов к еще большему гонению на Баварскую церковь и еще большему послаблению гнета над регистрированной ковяжской церковью. С.Г. Дубовой, посетив Харьков и посмотрев на положение ковяжской церкви, Харьковской молодежи и положение Баварской, Дергачевской, Мерефянской и других свободных церквей, сравнил эту ситуацию с ловлей рыбы. Ставиться сеть где-то в конце пруда и возле нее создается тишина. А по всем пруду специальными бухкалками поднимают шум в воде. Рыбу привлекает тишина и таким образом она попадает в сеть. «Вот так и харьковская молодежь», — заключил Дубовой. Я же провожу аналогию из книги пророка Осии: Ефрем — неразумный сын, иначе не находился бы долго в положении рождающихся детей. Нас же уговаривали примириться с таким положением и сотрудничать с ними как с равными. Но такого примера в Писании нет. Сотрудничество Евангельское — это полагать душу свою за друзей и быть открытыми для всех, как об этом писал ап. Павел, «открыты и вашим совестям» (2 Кор. 4:2 и 5:11).
Какой плод принесли лесные общения? Большой. С одной стороны, это было ободрением и примером для церквей Мерефянской, Соколовкой, Карачевской, Дергачевской, Чугуевской, Змиевской, Шелудьковской, Малиновской и Лозовской. Во всех этих церквях появились группы составляющие или большую часть церкви (Мерефа, Карачевка, Чугуев, Комаровка), или хоть группка как в Лозовой, Змиеве и др. Это была работа Духа Святого. И если во многих серцах детей Божьих голос Духа Святого нашел горячий отзыв посвятить себя на ревностное служение Господу и, как пели тогда, «дружной радостной семьею, как один Его народ, одним сердцем и душою, за Христом вперед, вперед». А это уже не только на труд, но и на борьбу, но были и такие, о которых Вася Беличенко говорил словами переделанного им гимна: «Разобщенною толпою, как совсем не Его народ, и не следуем в примере, и не идем за Ним вперед». Именно такую позицию заняли около 70 душ молодежи Харькова, несколько лет ездившие в Ковяги. Но и они под влиянием лесных общений, в которых участвовали, изменили свою позицию и со временем стали Харьковской свободной церковью. Однако и по других церквах были такие «сочувствующие» (по выражению Коли слепого), но прячущиеся от борьбы с беззаконием госатеизма. Были и сильные противники пробуждению во всех регистрированных общинах. Это люди, плотские христиане, способные гнать рожденных по духу и живущих по духу. Свою оценку этим общениям в Харькове в лесу, во Львове в парке, в Сухуми на берегу моря (тысячи верующих и неверующих) сделал и атеизм. Увидев, что они просчитались в диагнозе состояния церквей и что отступившие старшие пресвитеры не в силах держать в ярме атеизма весь народ Божий, власти изменили тактику. В 1963 году ВСЕХБ дали провести съезд, о котором они даже не просили. На дверях молитвенных домов не стало стражей, не пропускающих детей в дом. Опять возобновилось хоровое пение, музыка. Все это для того чтобы свободную церковь заманить опять в сеть атеизма под действие антихристова Законодательства по ДРК. Не был исключением и Харьков. Власти области, убедившись, что 3 года репрессий не ослабили пробужденную Церковь в области, решили применить другую тактику. Не переставая оказывать давление через уполномоченного по ДРК, КГБ и милицию, они попытались завлечь в сеть ВСЕХБ или уполномоченного по ДРК Баварскую церковь. Они знали, что Баварская церковь — молодежная, благовествующая, и конфискация молитвенного дома не ослабило ее деятельность, а только усилило. Поэтому пошли на хитрость. Уполномоченный по ДРК через старшего пресвитера предложил старым братьям из Яснополянской церкви возобновить регистрацию общины и временно арендовать (в другие часы и дни) помещение церкви на Ярославской. Те обрадовались и согласились. Так начала свое служение после скитаний по разным церквам регистрированная Яснополянская церковь. Но вскоре выяснилось, что регистрация — это умысел уполномоченного возвратить всю бывшую Яснополянскую церковь в иго рабства госатеизма. Брат старец М.С. Кривошеев, который был пресвитером Яснополянской церкви, в восстановлении регистрации не увидел всей этой хитрой политики уполномоченного. И поэтому, когда уполномоченный вызвал его к себе и дал ему повестку на мое имя, он взял и принес ее ко мне. В беседе с ним я понял, что он искренне верил в то «добро», которое предлагал уполномоченный нашей свободной церкви. А беседа с М.С. проходила так. Я спросил у него: «Михаил Савич, с каких это пор вы стали почтальоном у этого антихриста — уполномоченного по ДРК?» Михаил Савич говорит: «Да вот, он вызвал меня и говорит: “Я дал вам регистрацию не только на тех, которые собираются с вами на Ярославской 28, но и на тех, которые с Зинченком собираются по лесах”. И вот уполномоченный приглашает, чтобы мы оба пришли к нему и договорились, как проводить совместное богослужение. (Эту мысль повторил потом летом 1964 года Пузин, Председатель Совета по ДРК при совете Министерства СССР в Москве, когда предлагал мне и Г.П. Винсу, а также Г.К. Крючкову, места во ВСЕХБ: «Может, вас ввести в пленум ВСЕХБ?» — говорил Пузин. Но на момент беседы с Пузиным у нас с Винсом и Крючковым уже был опыт, да и говорил не один я.) В беседе же с М.С. я уповал только на одного Господа. Сложность беседы с Михаилом Савичем заключалась в том, что он был не враг-атеист, а брат, но который пришел от имени врага и с целью завлечь в западню, где много прямых, а еще больше — простых предателей. За короткое время было бы установлено, кто в свободной церкви идет впереди, чтобы этих передовых затем изолировать от общества лет на 5.
Но вскоре я убедился, что уполномоченному не очень-то понадобились бы и предатели, если бы мы пошли вместе с Михаилом Савичем на Ярославскую 28 для совместного служения. А открылось это, когда мы однажды с областным советом согласились провести на Ярославской 28 майское общение. Договорились с уполномоченным, со старшим пресвитером, и нам, чтобы мы не проводили общение в лесу, на 1 Мая предоставили помещение по ул. Ярославского 28 с 10 до 14 часов. Мы с Виталием Алексеевичем Ляшенко были ответственными от нерегистрированной общины. Перед началом общения появился референт (заместитель уполномоченного). А молодежь в это время повесила текст над хором: «Помните узников, как бы и вы с ними были в узах…» (Евр. 13:3), и на этом же плакате нарисовали зону с вышкой и колючей проволокой. Замуполномоченного подозвал нас с Виталием и Евгением Михайловичем и предложил убрать текст: «Это пропаганда против Советских властей». Евгений Михайлович говорит: «Этому стиху уже около двух тысяч лет, а Советской власти еще нет и ста. Причем же здесь Советская власть?» А тот отвечает: «А зона-то нарисована наша, современная?» Я говорю: «Мы не вешали текста и снимать не будем. Идите снимайте сами». Он посмотрел, а под текстом уже разместились хористы-братья. Наш громкий разговор с замуполномоченным дошел и до их слуха, и вид у них был решительный — не дать снять текста никому, даже и нам, братьям. Заместитель увидел это и пошел в канцелярию, куда пригласил и нас для переговоров по телефону с уполномоченным по области, который по случаю нашего общения дежурил в Госпроме, в своей резиденции. Заместитель уполномоченного берет трубку и начинает объяснять уполномоченному ситуацию. Тот перебивает его на полуслове и говорит: «Я уже слышал весь ваш разговор с Зинченко, Якименко и Ляшенко». Мы, конечно, были немного шокированы. Но потом сделали вывод: весь зал прослушивается. Уполномоченный сидит в Госпроме и слушает кто и что говорит на совете, на членском, в собрании на Ярославского 28. Но и это не все. Люди мира как ни стараются понять Церковь, ее устройство и силу, это им не удается. Поэтому и были намерения заманить Баварскую церковь в регистрацию, а остальные группки и сами рассыпались бы. Но М.Савичу надо было по-братски объяснить и состояние, и положение наших церквей, да и наше положение как пресвитеров церкви.
Хотя я был благовестником, но в то время выполнял служение пресвитера Баварской церкви. Вот какая беседа получилась у нас с Михаилом Савичем. «Михаил Савич, — говорю я ему, — вы пришли по поручению уполномоченного по ДРК и ведете разговор по заданному вам направлению — соединение церквей в одну. Я такого поручения от церкви своей не имею. Поэтому если я превышу свои полномочия как служителя церкви и стану ее начальником, который действует самостоятельно, то меня церковь отлучит и изберет другого. А такой я не буду нужен ни вам, ни культу. Мое же личное мнение таково: вы знаете, что сделало ВСЕХБ с Союзом Церквей, как они через Новое Положение и дело Божье предали, и сотни братьев обрекли на узы, а некоторых — на смерть (Кучеренка, Хмару). Поэтому сотрудничать с ними я не могу, это против моей совести и против воли Божьей». Михаил Савич предлагает: «А если мы тоже выйдем из ВСЕХБ?» Я ответил: «Если вы продолжаете находиться под регистрацией, то культ, который сейчас управлял через старшего пресвитера ВСЕХБ, тогда прямо сядет вам на голову. Есть в механике часовая передача и прямая на валу. А то, что вы предлагаете мне пойти вместе к культу, это и есть посадить человека на свою голову. Ну и в заключение я вам вот что скажу: вы, сами того не подозревая, сделались предателем. Пойдете с ответом к уполномоченному и скажете, что я не хочу идти под ярмо культа, а он сообщит в КГБ или Обком КПУ и мне дадут срок». Михаил Савич так разволновался, что с него пот полился. «Так что же мне делать?» — спросил он. Я понял, что старец искренний и боящийся Бога, потому и предложил: «Давайте помолимся об этом Господу. Он имеет всякую власть на небе и на земле, Он поможет и в этом вопросе». Помолились и Михаил Савич ушел, а я, хотя и верил, что Богу все возможно, все же не представлял, как этому кроткому и простому старцу выпутаться из той сети, в которую поймал его уполномоченный. Но то что сделал старец под водительством Божьим мне и в голову не приходило. А он года через полтора при встрече рассказал мне дальнейшую историю. К уполномоченному после встречи со мной он не шел целых 10 месяцев. Но осенью надо было идти на перерегистрацию Яснополянской общины. Уполномоченный регистрировал только на год с условием, что они найдут общий язык со свободной, но не отделенной церковью и объединятся под его недремлющим оком. Михаил Савич взял с собой двух диаконов: Малеева М.К. и Лунева Г.А.
«Когда мы, — говорит Михаил Савич, — вошли в кабинет уполномоченного, тот пришел в ярость и закричал: “Я сатана? Да? У меня на голове роги? — и показал руками над своей головой подобие рог. Почему пришел не один, а взял еще двух? Я покусаю? ” — и продолжал в том же духе.
Я ему говорю: «Николай Емельянович, я уже старый, прихожу после разговора с вами в церковь и рассказываю, что говорил вам я, а что вы мне, а они не верят, говорят:
— Ты, Михаил Савич, или глухой, или забываешь.
Так вот я и взял свидетелей помоложе. Да и по Писанию свидетельство двух или трех истинно. Он немного успокоился и говорит:
— Я вот что решил: еще на полгода вас регистрирую, а затем объединяйтесь с Ярославской общиной. Нечего в одном помещении две общины держать.
Это было где-то в октябре, в конце месяца. Мы, — говорит Михаил Савич — на это сказали Культу:
— Ну а на весну члены церкви, если не зарегистрируете нам отдельный молитвенный дом, собираются переходить в общину Зинченко П.С., в лесную церковь. Это как раз и будет в месяц, в который вы хотите снять нашу общину с регистрации.
Уполномоченный совершенно переменил тон.
— Ищите подходящий дом и я буду ходатайствовать перед Обласным Советом о регистрации вашего молитвенного дома.
Так Михаил Савич избежал разговора с уполномоченным по ДРК обо мне наедине. А этот разговор помог им вынудить уполномоченного дать согласие на регистрацию молитвенного дома по улице Репина 16а. Хотя еще несколько раз было состязание с уполномоченным о судьбе Яснополянской церкви. Культ: «В Ярославскую вливайтесь», а Михаил Савич: «В лесную пойдем» (т.е. по домам) — и культ сдался. Это была победа гонимой, но свободной Христовой церкви. В то время появилось два названия: ЕХБ-ВСЕХБ и отделенные. Это потому, что на борьбу с атеизмом и отступничеством руководства ВСЕХБ выступили в основном братья из регистрированных общин. На них и обрушился удар атеизма и поношение отступников. Их изгоняли из регистрированных общин, а за ними выходили все ищущие Господа, как в свое время к Моисею за стан шли все ищущие Господа. Ведь Господь тоже был над скиниею (шатром Моисея) за станом. Вот и дали название церквам гонимым — отделенные. Баварская церковь не принимала такого названия. Когда отобрали молитвенный дом и сняли с регистрации общину, на месте (на Баварии) осталась только небольшая группа, которая и стала Баварской гонимой, свободной но не разбежавшейся церковью. Пресвитер же Гирыч бросил свое стадо и перебежал на Ярославскую, а затем в Бабаи — пасти не свое стадо. Поэтому мы все время говорили: отделенные от Баварской церкви — это разбежавшиеся во время гонений, а мы гонимые, свободные, но не отделенные ни от кого, кроме мира. Но это, конечно, не закон Мидян и Персов, и мы с Баварской регистрированной церковью (Яснополянской) не конфликтовали. Новые руководящие братья (после Гирыча) были хоть и не блистательными ораторами, но боящимися Господа. Правда, попытка объединиться предпринималась еще раз и их церковным советом, и нашим. «На каких условиях вы зарегистрировались?» — спрашивали Ваня Бадулин, Евгений Михайлович, Яков Петрович и другие нашей стороны братья. Илья К., Лунев Г.А. и другие регистрированные братья доказывали, что их регистрация очень хорошая: «Мы поставили уполномоченному 11 условий для регистрации и он согласился с ними: детей допускать на собрания, петь, играть, проповедовать, преподавать крещение и т.д.». Тогда вопрос был поставлен по-другому: «Вы устав свой написали, или по уставу ВСЕХБ зарегистрировались? Если свой, то вы первая община в Союзе, которая зарегистрирована вне ВСЕХБ». Здесь Соловьев А.Д. все дело им испортил: «А мы никогда и не выходили из ВСЕХБ». Этим он рассеял весь туман над их регистрацией, которую они так усердно хвалили. Объединения не получилось опять. Но когда уже у них появился свой молитвенный дом на Репина 16а,  они стали опять приглашать нас просто посетить их служения. Мы же пригласили их к себе: «Не проблема посетить регистрированную общину, придите в гонимую церковь, в дом». Они дали согласие, и вот летом, в воскресенье вечером, пришло к нам на собрание больше тридцати человек хористов и проповедников. Собрание было у меня во дворе под каштаном. Прошло оно хорошо, но у гостей чувствовалась напряженность — некоторые ожидали милиции и побаивались. Но все обошлось без милиции. После этого нас начали опять приглашать: «А теперь вы к нам придите, вы ведь в долгу». Нашей проблемы они не понимали. А она заключалась в том, что за нами очень даже внимательно следили работники КГБ и уполномоченный по ДРК. Если хоть раз посетишь регистрированный молитвенный дом, — нас милиция будет гнуть туда. Мол, побывали раз, никто не кусался, на проповедь поставили — вот и дальше туда ходите. Но этого регистрированным не объясняли. Когда Илья Кириллович при встрече со мной опять напомнил о нашем долге, я ему сказал: «Брат Илюша, я-то ведь вас пригласил в свой дом и вы у меня были в гостях, пригласи и ты в свой дом и мы сразу же посетим с ответным визитом». Но потом мы все же свой долг выполнили, но это было уже тогда, когда появились первые Евангелия и первые десятисборники, отпечатанные издательством «Христианин». Целью нашего посещения было поделиться духовной литературой, чтобы показать: Бог вчера, сегодня тот же, чтобы творить чудеса.
В 1963г., чтобы вырвать инициативу из рук инициаторов (в то время Оргкомитет уже готовил проведение съезда ЕХБ), власти пошли на такой шаг: дали согласие на проведение съезда ВСЕХБ. От Оргкомитета представителями были направлены на этот, как мы назвали его, лжесъезд, Шалашов А.И. и Винс Г.П., чтобы зачитать отношение к этому съезду Оргкомитета и пробужденного братства. Но их не впустили даже в помещение и они простояли два дня на улице под дождем. На этом съезде по приказанию внешних была поносима работа пробужденной церкви и восхвалялась Советская власть. Только один Эгли, делегат из Прибалтики, заявил, что если организм болен (Союз ЕХБ), то его надо лечить.
После этого съезда-совещания гонения на отделенных усилились, и вследствие этого усилилась и работа СРУ ЕХБ. Баварская церковь в этих гонениях только больше укрепилась и сплотилась. Что я имею в виду? В 61 и 62 годах церковь образовалась в основном из 2-х групп. Основной была Баварская, бывшая регистрированная, а второй — молодежь с Ярославской, за благовестие исключенная из списков общины. Среди них было и несколько человек и из бывшей группы Б.М. Здоровца. Предыдущая жизнь, служение и воспитание в этих группах было разное. В группе Б.М. был закон Мидян и Персов. Пришла сестра на место сбора для поездки без чулок летом, ее Б.М. отправлял домой или совсем или за чулками. Те, которые повели много времени с Прокофьевым А.Ф. имели воспитание намного мягче, но тоже довольно категоричное. Алексей Федорович воспитывал сестер так:
— Для чего одежда? — Греет, прикрывает наготу. А капроновые чулки? Холодят в холодную погоду, парят в жаркую и не покрывают наготы.
— Так что же с ними делать? — спрашивали сестры.
— Сожгите!
— Так они не горят.
— Топором порубите.
Баварская же группа (за исключением единиц) была самой благодатной. Сказывался в воспитании и мягкий характер Абрама Архиповича, и поэтическая, нежная душа Васи Беличенко, и пример кротости и смирения таких сестер как Валя Малеева и Вера из Григоровки (как ее называли, Григоровская). И вот в этих гонениях, в постоянной молитве и за все дело пробуждения, и за свою Баварскую церковь, эти грани стерлись и стала церковь однородной. Но этим она кое-что приобрела, а кое-что и потеряла. Приобрела больше твердости и в борьбе против греха, и в борьбе против гонителей. Но потеряла часть нежности и благодати. Это проявилось летом в 1965 и 66 годах и привело к внутренней болезни Баварской церкви. В 1964 г. Баварская церковь выступала в единстве и в духовной силе. В церкви все больше стали выделяться самые ревностные братья, которые, хотя и не блистали большим  ораторским искусством, но верно преподавали Слово Божие и не уклонились от служения во время гонений. Это Евгений Михайлович, Абрам Архипович, Иван Степанович и Иван Яковлевич. Николай Кондратьевич еще выправлялся от семейных уз, но потом ободрился и еще некоторое время был руководящим в церкви.

 

12. Ходатайства о съезде в начале 1964 г.

Перед Баварской церковью, как и перед многими другими пробужденными церквями, после проведения съезда ВСЕХБ осенью 1963 года встал вопрос: что делать дальше? Ведь Оргкомитет свои функции духовного центра Союза выполнял только до съезда. А съезд уже прошел. Но он-то, считали мы, проведен незаконно. И не только потому, что не допустили для участия в нем тех, кто его просил, а еще и потому, что многие церкви ЕХБ на нем не были представлены, а служители, которые там были, были избраны не церквями, а старшими пресвитерами и одобрены уполномоченным и КГБ. (Впрочем, это с Баварской церковью произошло и в 1997 г., когда Петерс не допустил избранного на съезд пресвитера Баварской церкви Алексея Михайловича Деминова). Но это отступление в историю повторившуюся. А тогда, в начале 1964 г., Оргкомитет на своем всесоюзном совещании принял решение — право на проведение съезда зарегистрированных и незарегистрированных церквей ЕХБ Оргкомитет не утратил: и по упомянутым выше причинам, и потому, что съезд (лжесъезд) не решил назревших внутрицерковных проблем. При том по подсчетам Г.К. Крючкова регистрированных общин ЕХБ только 1/3, а нерегистрированных — 2/3, а значит Оргкомитет представляет большую часть братьев, чем ВСЕХБ. Следовательно, нужно продолжать ходатайствовать перед Правительством СССР о разрешении на проведение съезда регистрированных и нерегистрированных церквей под руководством Оргкомитета. Под этим подразумевалась подготовка и выборы делегатов на съезд (от определенного количества членов церкви определенное количество делегатов, а съезд должен проводиться избранным из делегатов президиумом. Этого не делало ни ВСЕХБ тогда, ни позже СЦ ЕХБ; они, по методу Политбюро, сами и собирают, и проводят съезд. В Президиум съезда входили все члены Политбюро, а для маскировки вводили одну доярку и одного шахтера. Точно так делал и ВСЕХБ, а сейчас делает СЦ ЕХБ. Тогда же этот прокол ВСЕХБ был использован Оргкомитетом для требований о разрешении на проведение съезда). Совещание Оргкомитета избрало делегацию для встречи с главой Правительства Хрущевым Н.С., чтобы добиться разрешения на проведение съезда ЕХБ. В делегацию вошел Г.П. Винс и я, а Г.К. Крючков будет в это время в Москве и мы с ним будем держать нелегально постоянную связь. То есть сначала, после посещения Приемной, поездим по городу, чтобы проверить, нет ли слежки КГБ, а затем посреди ГУМа, у фонтана, встретиться и обсудить дальнейшие действия. К церквам же было написано обращение опять начать писать заявления о проведении съезда ЕХБ под руководством Оргкомитета и направлять эти заявления в Правительство СССР. Также была просьба к церквам оказывать молитвенную поддержку делегации, направленной Оргкомитетом в Правительство. Эту молитвенную поддержку мы ощущали все время ходатайств в Москве (начались они в феврале 1964 г., а окончились в ноябре). Вспоминая теперь об этом годе ходатайства, можно с уверенностью сказать, что это был год первого удара по атеизму, наделенному государственной властью. Если 1961 год был годом разоблачения отступников ВСЕХБ, и только косвенно вспоминался атеизм (сатана диктовал свои условия через служителей отступников, а церковь их выполняла, лишая себя благословений и водительства Божия), то в 1964 г. мы вплотную подошли к разоблачению структуры и действий аппарата государственного атеизма. С первых дней ходатайств нас встретили трудности, которые испытывали тысячи и тысячи обиженных граждан СССР. А именно Хрущев Н.С., глава Правительства, был одновременно первым секретарем и ЦК КПСС, и приемной ЦК. Так как у нас не было никакого другого пути выйти на Хрущева, то мы с Г.П. Винсом пошли в приемную ЦК. Там мы убедились, что не одиноки в наших поисках защиты у царя. Только эта царская власть оказалась сосредоточена не у царя (главы Правительства), а у партии атеистов, КПСС. Вот и ехали со всех концов СССР искать правды в ЦК. При нас произошел такой случай. Заходит в приемную ЦК казах-старик, на нем стеганный ватный халат, наверное лет всего на 20 моложе своего хозяина, а хозяину — 101 год. Только он зашел, все взялись за носы. От его халата, блестящего как кожа, несло и лошадиным, и овечьим, и псиным запахом одновременно. В приемной всегда дежурили несколько работников КГБ, правда в форме я видел одного из них только один раз. Вот один из них сразу же подошел к нему и стал расспрашивать, по какому поводу он приехал в ЦК. Старик объяснил что ему не начисляют пенсии, а ему уже 101 год и поэтому он должен пасти овец. Показал свой паспорт. Дежурный записал данные, адрес и пообещал: «Пока вы доедите домой, дедушка, пенсия уже будет начислена». Не знаю, так ли произошло на самом деле, но он тотчас ушел. Нам же ничего не обещали. Когда мы с Георгием Петровичем подошли к окошку приемной, где принимали посетителей и объясняли, по какому вопросу просят встречи с Хрущевым, нас пригласили в кабинет заведующего приемной ЦК КПСС Строганову. По тому, как он принял нас, было видно, что в ЦК знают нас как сильных противников атеизма. Начал он с запугивания.
— Почему бросили работу и не занимаетесь общественно-полезной деятельностью? — спросил он и намекнул о законе про тунеядство.
Мы вежливо, но решительно отвергли его притязания, заявив:
— Церковь отделена от государства и вправе избирать и содержать своих служителей, а мы как раз и являемся таковыми. К вам мы пришли не со своими вопросами, и даже не от своих церквей, только уполномоченные, а по поручению многих церквей от имени десятков тысяч верующих ЕХБ. Он нам доказывал, что Никита Сергеевич один и не может принять так как он и первый секретарь и глава. Мы, наоборот, доказывали, что именно поэтому мы и требуем встречи с ним.
— Оставьте заявление в бюро пропусков ЦК КПСС, — сказал Строганов.
Мы оставили заявление, нам дали номер телефона и номер, под которым было зарегистрировано наше заявление. И начались наши хождения по мукам. Георгий Петрович все это фиксировал, а когда встречались с Генадием Константиновичем, то кратко описывали каждое посещение ЦК. Время шло, нас начали шантажировать. В очередной раз при посещении Приемной (где-то уже в начале апреля) мы увидели, что дежурные работники КГБ очень враждебно посмотрели на нас, как только мы вошли в приемную. В это время один из посетителей начал требовать приема, притом с возмущением и криком. Дежурный старший лейтенант КГБ пошел в кабинет заведующего, а в приемной один из «посетителей» начал объяснять этому возмущающемуся:
— Позавчера такой, как ты снял кожух и расположился на полу возле батареи со словами: «Не уйду, пока не примет Хрущев». А через 40 минут приехала скорая, отвезла в психбольницу, там надели усмирительную рубашку, сделали укол, посадили на поезд с сопровождающим милиционером и повезли в психбольницу его города. Вот что ожидает всякого, кто сильно добивается приема — закончил он.
Доказать, что этот разговор был адресован нам, мы не могли, но ощущая на себе тяжелые взгляды работников в штатском, чувствовали себя неуютно. Георгий Петрович здесь же, в прихожей Приемной ЦК, позвонил по телефону, который нам дали после вручения заявления. Ответила какая-то секретарь-машинистка. Это было первое явное вмешательство руки Божьей. Она приняла Георгия Петровича за своего начальника, и отрапортовала: «Заявление у вас на столе». Георгий Петрович говорит: «Да нет, я звоню из приемной ЦК. Скажите, пожалуйста, у кого находится заявление ЕХБ за номером таким-то от такого-то числа?» Девушка ответила, что оно у начальника секретного отдела идеологического сектора ЦК Морозова М.А. Георгий Петрович попросил номер телефона Морозова и она дала ему. Позвонили Морозову. Он поднял трубку и, конечно, был шокирован тем, что его номер телефона знают баптисты-раскольники.
— Что вы хотите от меня? — сказал он.
Георгий Петрович ему:
— Мы — делегация Оргкомитета от сотен церквей и тысяч верующих уполномочены… Вот при мне и другой делегат — Зинченко П.С.
Я в трубку подтвердил:
— Да, мы по поручению верующих ЕХБ находимся в Москве для получения разрешения на съезд.
В дальнейшем разговоре с Георгием Петровичем он сказал, что по нашему заявлению готовится доклад Ильичева, а решение о приеме принимает сам Никита Сергеевич после соответствующих консультаций. В эти дни нам пришло известие из Харькова, что Нину Ястребову забрали в психбольницу. В свете разговора в приемной о том, как расправляются работники КГБ с назойливыми посетителями, нам даже очень реальной представилась перспектива побывать в психбольнице в усмирительной рубашке. Мы ведь не два дня, а уже третий месяц оббивали пороги ЦК. Георгий Петрович по характеру очень уравновешенный, а как немец — очень пунктуальный, поэтому он заявил: «Нам церковь поручила дело, значит это дело Божье, и мы уйдем отсюда только когда выполним его или когда братья поручает нам новое служение. Я, как и мой брат ап. Петр, человек темпераментный и эмоциональный».
После этого разговора на меня нашла такая тоска, что я говорил Георгию Петровичу при выходе из приемной: «Давай уедем отсюда. Сколько труда на Украине, в России, на Кавказе, в Средней Азии, а нас здесь посадят или в тюрьму, или в психушку». Георгий Петрович взял меня за руку и повел к площади Ногина, к скверу между ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ. И вот, там стоит старый черный памятник с крестом.
— Читай, — говорит брат. Я стал читать — спереди надпись на славянском языке: «Героям-солдатам, отдавшим жизнь свою за освобождение братьев-болгар от турецкого ига». С одной стороны памятника: «Пшеничное зерно, если падши в землю не умрет, останется одно, а если умрет, то принесет много плода», а с другой стороны: «Нет больше той любви, да кто положит живот (душу) свой за други своя». Больше мне не надо было ничего объяснять. Будем выполнять поручение братства, даже если придется и душу положить за друзей своих. Этот случай я несколько раз рассказывал и в своей церкви, и в других церквях. К маю наша неотступность вынудила ЦК принять решение созвать совещание в ЦК, где присутствовали КГБ, МВД, Генеральная прокуратура, юридическое отделение Совета Министров, Совет по ДРК, а идеологический сектор ЦК так и не видели. Секретный так секретный. Это отдел, который давал указания вести борьбу с религией, а все государственные структуры только придавали этой борьбе (то есть репрессиям, террору, арестам, штрафам) юридический облик. Решение этого совещания было такое: во встрече с Никитой Сергеевичем отказать, а вопрос съезда решать в Совете по ДРК. Мы с Георгием Петровичем доказывали, что в нашем заявлении от Оргкомитета и всех церквей основная жалоба на этот Совет. Ведь это по своей направленности орган репрессивный, и в подтверждение этому мы могли предоставить фотоматериалы. Морозов ответил: «Там уже все изменилось, идите туда».
Идти в Совет по ДРК при Совете Министров СССР, чтобы получить разрешение на проведение съезда ЕХБ, мы с Георгием Петровичем даже не были уполномочены. На это были свои причины. С одной стороны от Всесоюзного Совещания служителей нам было поручено встретиться с Хрущевым, Главой Совмина, а с другой — заявление Оргкомитета с приложением фотокопий документов изобличало именно противозаконную деятельность этого Совета по ДРК.
История этого заявления такова. Одна из сестер работала на Главпочтампе г. Харькова и при сортировке почты по адресам среди других конвертов был конверт-пакет с грифом «секретно». Когда она брала его в руки, он открылся и его содержимое высыпалось. Сестра подняла его и, прежде чем положить обратно и заклеить пакет, прочитала содержание документа. Что ей бросилось в глаза так это слово «ЕХБ», а суть документа заключалась в том, что Совету по ДРК при Харьковской области было указание принять меры по пресечению деятельности Комаровской, Карачевской и других нерегистрированных церквей области. Мерами пресечения на юридическом языке назывались разгон молитвенных собраний, штрафы и аресты. Об этом было возвещено через сообщение Оргкомитета ЕХБ всем церквям. Все церкви отреагировали на это сообщение своими заявлениями в Президиум Верховного Совета СССР, Правительству и генеральному прокурору о том, что церкви ЕХБ не будут иметь никаких контактов с этим репрессивным органом власти, Советом по ДРК. И задача нашей делегации была найти новые, цивилизованные, пути установления взаимоотношений между гражданами страны, верующими ЕХБ и государственной, советской властью.
В принципе, церковь отделена от государства, и на всесоюзном совещании решили:

  • я в том же составе — Георгий Петрович и я — при нелегальном курировании Геннадия Константиновича должна пойти в Совет по ДРК при Совете Министров, чтобы убедиться, есть ли там действительно изменения в отношении Оргкомитета и церквей, поддерживающих его;
  • позже сообщить церквям о наших ходатайствах и о том, что нам сказали в ЦК КПСС о комиссии по нашему вопросу.

И вот мы с Георгием Петровичем уже в начале лета 1964 г. пошли в Совет по ДРК. Первый раз нас приняли председатель Совета Пузин и его заместитель. Вел с нами беседу в основном Пузин. В этой беседе и выяснилось, как госатеисты понимают отделение церкви от государства. Пузин повторил то, что мы уже неоднократно слышали от работников КГБ — церковь отделена от государства, но не государство от церкви. Хотя для нормального человека это звучит абсурдом, но для безбожников, находящихся у власти, это было нормой неписаного беззакония. Первый и главный вопрос о съезде, который мы поставили перед Советом по ДРК, Пузин начал отклонять тем, что съезд уже был в 1963 г. Г.П. начал доказывать, что регистр. церквей ЕХБ только около 200 тыс., а всего верующих ЕХБ (по официальным данным Карева, озвученным на Всемирном Конгрессе) 500 тыс. Вот мы и представляем это большинство; а к тому же и многие регистрированные церкви ЕХБ не были представлены на съезде-совещании. Ведь он собирался по выдвижению делегатов ответственными пресвитерами и уполномоченными, а не поместными церквями. Здесь Пузин нас немного поддел и заставил нас немного покраснеть: «Где это вы взяли 500 тыс. ЕХБ в СССР?» Эти данные мы получили от Крючкова, а он взял их из какого-то журнала. Мы, конечно, о Крючкове умолчали, а на Карева сослались. Пузин нам говорит: «А.В. Карев немного хвастнул на Конгрессе. По нашим же данным евангельских христиан-баптистов в СССР около 250 тыс. всех». Мы, конечно, решили позже этот ляпсус исправить и иметь свои данные о братстве. А в то время Георгий Петрович вынул с портфеля папку с копиями ходатайств и заявлений о репрессиях, разгонах собраний, арестах верующих. Заместитель Пузина говорит нам: «Да здесь же все подписи под заявлениями подписаны одной рукой». Мы в ответ сказали: «Это несложно проверить. Давайте на выбор посетим любую церковь и спросим, подписывали они это заявление или нет». Пузин и его заместитель, конечно, такое предложение не приняли. Затем Пузин начал расхваливать пленум ВСЕХБ, особенно Жидкова Я.И.: «Да у него и отец, и дедушка верующие». Мы не стали спорить с ним и доказывать достоинства или недостатки Жидкова, а только заявили, что достоинства того или иного работника Союза ЕХБ должен оценить представительный съезд всех церквей ЕХБ в СССР. Пузин перешел на другую, более лукавую позицию.
— А может вас ввести в пленум ВСЕХБ?
На это мы ответили:
— Не ваше дело решать внутрицерковные проблемы. Ваше дело дать нам разрешение на проведение съезда, а съезд сам изберет руководство Союза. Изберут нас — будем работать в Союзе, изберут других — наша функция как работников Оргкомитета закончится и мы поедем по домам, Георгий Петрович в Киев, а я в Харьков, в свои церкви и на свои производства.
Недовольный Пузин ехидно спрашивает:
— А может вам улыбаются лавры митрополита Коломенского и Николая Крутицкого?
Я ничего из этого не понял, а Георгий Петрович пообещал объяснить позже.
И потом он объяснил мне, что митрополит Николай на Всемирной  христианской конференции открыто заявил о гонениях в СССР. Карев же опроверг его слова, сказав, что он клевещет на свою родину и такой свободы совести, как в СССР, нет нигде. А когда приехали с Конференции, Карев предал Митрополита Николая. Его забрали в психбольницу и там за восемь месяцев закололи уколами до смерти. Вот какие лавры предлагал нам Пузин. В это время Георгий Петрович поправил свой портфель возле ножки стола, чтобы тот не упал. Пузин и до этого посматривал на портфель, но теперь после движения Георгия Петровича он встал, вышел из-за стола и начал говорить:
— А почему вы все за съезд да за съезд! А за узников ЕХБ чего не беспокоитесь? Вам что, не жалко их и их семей?
Он подумал, что у нас в портфеле магнитофон и мы все записываем.
На это мы с Георгием Петровичем ответили:
— За узников мы переживаем больше вас, но ходатайствами о них занимается СРУ. А за эти ходатайства власти уже сажали Ястребову Нину. Мы же хотим решить корень проблемы узников. А она заключается в нормализации отношения государства к своим гражданам, верующими ЕХБ. Дайте разрешение на проведение съезда, и эти проблемы начнут решаться.
— Мы сейчас не можем дать вам ответа, — сказал Пузин.
На этом мы и ушли из Совета по ДРК.
Все эти переговоры, как и предыдущие, мы записали и потом распространили по церквям. В наших переговорах с Советом по ДРК мы решили сделать перерыв, так как не видели в них никакой пользы для дела Божьего. Тем более, разоблачительное сообщение о действиях атеистического Совета по ДРК ко всем церквям вызвало со стороны властей ярость против нас. Мы ожидали каких-либо изменений в государственном устройстве, молились об этом. Но ожидали не в Москве, а находясь в своих церквях и совершая труд по всему братству.
 

 

13. О состоянии церквей

За это время я сам неоднократно посещал Челябинск, Краснодарский край, сам Краснодар и  Ленинград. Ленинград снабжал нас бумагой для синей печати. Тогда это было просто. Ни в поезде, ни в самолете никто не интересовался, что везем, куда и зачем. Но с появлением черной печати за бумагой начали следить строже. Вместе с Георгием Петровичем мы за это время посетили Киев, Харьков, Тулу, Тбилиси, Краснодар и другие города. Георгию Петровичу приходилось больше уделять внимание Киевской свободной, гонимой церкви. Эта церковь хотя и образовалась чуть позже Харьковской, но по количеству членов скоро обогнала Харьковскую. Да и по количеству служителей — 5 пожилых и 2 молодых (по сравнению со мной одним) — Киев превосходил Харьков. Но не по организации. Георгий Петрович, видя устройство и сплоченность Харьковской церкви, неоднократно приглашал меня в Киев для работы по внутреннему устройству Киевской церкви. Но мои усилия не принесли особых результатов. Киевская церковь оставалась сильной только во время разгонов их собраний. После многих попыток, не только моих, но и таких старых служителей как Дубовой С.Г., я проанализировал развитие Киевской и Харьковской церквей пришел к выводу, что мы избрали путь превосходнее с самого начала. А заключался он в том, что у нас вокруг Харькова в радиусе до 60–70 км было организовано 10 самостоятельных групп и церквей, а позже еще 7. Киев же, в радиусе до 100 км, собрал всех верующих в городскую гонимую церковь. Членов такой церкви трудно посещать на дому, трудно провести членское собрание. Таких квартир нет, чтобы всех вместить, и такой церкви почти невозможно укрыться от милиции. Хотя у всех старых служителей и был опыт работы в небольших церквях на одном месте собиравшихся в молитвенных домах, но не было опыта работы с большой, разбросанной по большой территории и собирающейся в нескольких местах церковью, да еще и при постоянных разгонах, штрафах и арестах на 15 суток. То есть, надо было и трудиться, и бороться. В это время в Киеве посадили пресвитера Журило и несколько молодых братьев-проповедников. Георгий Петрович избежал этой участи потому, что, работая секретарем Оргкомитета, находился на полулегальном положении. Какое отношение Киевской церкви до истории Баварской церкви ЕХБ? — Прямое. Когда в 1964 г. Харьковская молодежь, посещающая Ковяги, стала готовиться к выходу на самостоятельное служение, на основании опыта Киевской церкви я принял твердое решение: это будет новая церковь. И хотя они и сами после 4-хлетней конфронтации не спешили в объятья Баварской гонимой церкви, Георгий Петрович, Иосиф Бондаренко и другие братья Оргкомитета советовали им организовать Харьковскую церковь гонимого братства. История дальнейшего развития наших церквей показала большее преимущество во время гонений небольших церквей одного духа вокруг двух-трех или нескольких сильных больших церквей. Эти гонимые церкви остались «недогонимы» миром. Киевская же громоздкая церковь хотя и хвалилась численностью (больше 400 членов, однако у нас на таком расстоянии от Харькова было уже 800 членов), оказалась «догонимой». После определенного нажима мир догнал ее своей регистрацией. Эта же участь затем постигла и Харьковскую церковь Ляшенка Виталия, как ее называли тогда. Этому содействовали и массовые покаяния, и такие же крещения. Люди пробужденные, но не возрожденные и не наученные, входили в церковь. Именно они и были для их церкви грузом, который не давал ей убегать от мира. Однажды мне пожаловался пресвитер Киевской церкви Величко Николай:
— Накаяли мне Борис Максимович и Иосиф Бондаренко около сотни невозрожденных. А их родственники да болельщики за спасение грешников любой ценой и проголосовали за их крещение. Теперь Борис Максимович и Иосиф Бондаренко кают в других местах, а я не знаю, что делать со своими мирскими членами: одни в кино пошли, другие — на пляж, третьи — на футбол, те — в ресторан, а молодые бросают своих жен и влюбляются в сестер.
Так из гонимой церковь превратилась в полумирскую, что и привело ее еще к одному расколу. Тогда мы, в том числе и я, не могли предвидеть, что так произойдет, но стремились идти путем святости, из-за чего стали поговаривать так: «Баварская церковь находится под законом, а Харьковская, в Ковягах, — под благодатью». Это даже некоторых наших членов побудило жить под «благодатью», точнее, иметь свободу для угождения плоти. Две сестрички, которым очень захотелось замуж, без разрешения начали ездить в Ковяги. Мы вызвали их на церковный совет и спросили, чем они объясняют свое поведение.
— А что, мы под законом? — спросили они.
Мы им объяснили, что они не под законом и свободны выбирать любую церковь, в том числе и Ковяговскую. Но свобода налагает больше ответственности, (по посланию Иакова «судимы по закону свободы»). Если же вы, сестрички, ищете общину, где можно вести себя безответственно — вы свободны от Баварской церкви. Сестры покаялись и потом еще много потрудились в Баварской церкви. А мы сделали объявление следующего содержания:
— Кто тяготится святой жизнью и тесным общением в церкви, по принципу «одно сердце и одна душа», мы никого не держим и не будем препятствовать переходу в любую церковь, где можно вести себя по влечению очей. Никто из церкви не ушел. Но потом были и такие, о которых Господь Иисус Христос говорил: «Многие поищут и не возмогут». Их привлекала свобода говорить в церкви все, что у них есть на сердце. Вот они и говорили все о других, а когда вопрос касался их поведения, они воспринимали это более чем болезненно, а затем вовсе уходили. Была такая сестра Дора Ем. которая очень резко судила других, но никаких, даже малейших, замечаний в свой адрес не принимала. Через короткое время она возвратилась на Ярославского 28. Из тех же, кто пришли в Баварскую церковь из мира, только единицы отпали и ушли в мир. О некоторых из них, после их отпадения я вспоминал, что при их принятии смалодушествовал. Я внутренне не имел уверенности в их возрождении, но вместо того чтобы молиться и получить удостоверение от Господа об их возрождении или невозрождении, я переложил ответственность с себя на церковь. А в церкви, если не вести ее к определенной цели, как задать тон, так и проголосуют. В подтверждение этого приведу два примера членских собраний Баварской церкви. На одном, в 1963 году, летом, принимали уверовавшую из мира сестру Галю. Я не был уверен в ее возрождении, поэтому ни за, ни против не высказался. Полина Яковлевна, у которой Галя жила на квартире, высказалась за Галино крещение. Кто-то робко возразил, Галя, мол, ищет за кого замуж выйти. Но Полину Яковлевну поддержал брат Сергей Сергеевич из Одессы:
— Я тоже после обращения охладел, но меня расшевелил Иосиф Бондаренко, теперь я проповедую, свидетельствую. Вот и Галю надо расшевелить и будет с нее  христианка.
Поставили на голосование. Приняли. Преподали крещение, а через год она ушла на Ярославскую. «Там, — говорит, — больше братьев, а мне надо выйти замуж». Не получилось и на Ярославского, так что она вышла замуж за милиционера.
Второй случай был позже, когда принимали Валю Лактионову, Аллу Кравченко и других. Они вышли из детской группы, которую вела Клава Демченко. Но когда группа доросла до молодежного возраста, с ней начал работать я. Когда работаешь с душами непосредственно, можно точно сказать, когда душа родилась. Так было с Любой Ноздрачовой, Аллой Кравченко и другими, о которых я точно знал, на какой беседе Дух Святой их родил. Но на этом членском собрании я не был, и за Аллу Кравченко задали тон при ее обсуждении чители воскресной школы: она невозрожденная, потому что улыбается. Ну ее и не приняли, а Валю Лактионову, в которой я сомневался, приняли. Когда я приехал с поездки, то встретил Лиду Терентьевну, мать Аллы, в слезах.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Аллочку не допустили до крещения, — плачет сестра Лида.
— А за какой грех?
— Да ни за какой. Говорят, что она невозрожденная.
Членское-то вел Евгений Михайлович, и так как Алла была его племянницей, — не решился вступиться за нее. Вот и получилось: тон задала одна сестра, и его подхватили другие и так и проголосовали. Я и братья объяснили, что по Евангелию возрождение определяется не характером, веселым или грустным, а верой в Спасителя Иисуса Христа и переменой жизни. Я и то и другое вижу в Аллочке, а суровый вид Вали Лактионовой — это еще не показатель ее духовного превосходства над Аллой, как уверяли некоторые сестры. Аллу все-таки допустили до крещения, и не ошиблись, а вот в Вале Лактионовой ошиблись. Через короткое время после крещения она вышла замуж за неверующего. Но это были единичные случаи и они не влияли на духовный рост Баварской общины, так как с проникновением мира в церковь боролись всеми силами.
Как-то нас посетил старичок-служитель из Ашхабада. Он высказал такую мысль:
— Мы вошли в церковь из мира духовно, как Ной в ковчег от вод потопа, и ковчег находится в воде, как церковь в мире. Это не страшно, страшно, если вода в ковчег или мир в церковь проникнет, это грозит гибелью. Даже гонения на церковь воспринимались в те годы Баварской церквью как нормальное явление. Когда корабль плывет, то испытывает сопротивление воды, а церковь — мира. Все желающие жить благочестиво будут гонимы. Но когда корабль остановился, волны не оказывают ему сопротивления, а только могут потянуть в пучину. Так и церковь в мире: пока движется, встречает сопротивление, а останавливается — и сопротивление прекращается, но ее начинает тянуть ко дну. Эта закономерность как для церкви, так и для каждого христианина, действует одинаково.

 

14. Судьба детей

Что еще произошло в Баварской церкви в 1964 году?
Если бы те события описывались хронологически, то они имели бы такую последовательность: как в свое время фараон, так и представители госатеизма в 60-е годы велели детей верующих родителей бросать в реку, которую пустил из своей пасти дракон — древний змий, называемый диаволом и сатаною. Это река лжи и клеветы на Бога и Его церковь, а точнее, река безбожия. В ЦК КПСС было принято постановление насытить все предметы в школах СССР атеизмом.
Геннадий Константинович однажды по этому поводу высказал такую иронию: «В арифметике всегда считалось, что 2+2=4, а в СССР теперь будет 2+2= нет Бога. А иначе, как насытить безбожием математику?» И вот в это время в пробужденных церквях за воспитание детей в учении и наставлении Господнем власти начали лишать родителей родительских прав и отбирать детей. А в Баварской по-особенному зазвучали слова Моисея: «Ни копыта не оставим в Египте (мире), пойдем с детьми нашими и старцами нашими». А на практике это означало: «Наши дети — дети Божьи, а так как церковь — дом Бога Живого, то они принадлежат и ей. И церковь будет бороться, воспитывая детей в учении и наставлении Господнем». Я уже называл сестер, которые ревностно трудились в Баварской церкви с детьми церкви, когда она еще была в молитвенном доме. Они же продолжали это ответственное и опасное на то время служение также и после конфискации молитвенного дома. Но проблема заключалась в том, что детей учили о Боге 2 часа в неделю, а против Бога — 6 дней в неделю в школе, да плюс на улице ощущалось влияние неверующих детей соседей. А детей узников мир особенно старался сделать безбожниками. Вот и появилась такая мысль: собрать летом детей узников — Ястребовых, Мовчановых и наших — и повезти их в Краснодарский край, в г. Лабинск. Там жили 2 сестры, Паша и Даша, которые много жертвовали на дело Божье. За то, что они обличали служителей Лабинской церкви в отступлении, их изгнали из общины и они собирались по домам. Во время своих поездок по Северному Кавказу и Краснодарскому краю я посещал и этих сестер. Они согласились помочь нашим сестрам с детьми. То есть, питание и ночлег они брали на себя, а наши сестры занимались только духовной работой. Так было положено начало лесным детским лагерям. Такой лагерь от Баварской церкви в первый раз был организован в Лабинске в 1963 году. Его в основном вела Люба Д. и сестры Даша и Паша. Там в возрасте 13 лет обратился к Господу и получил возрождение мой старший сын Володя. Перемена его жизни был настолько резкой, что ее заметили и сестры, которые с ним занимались, и сестры-хозяйки.
По воскресеньям у сестер, где в основном занимались дети, собирались верующие, вышедшие из регистрированной общины Лабинска. Но так как там было мало проповедников, то сестры просили проповедовать и Володю моего, и Володю Ястребова, хотя тот еще и не был возрожденным. Однажды, когда утром в воскресенье Володю сестры поставили прочитать слово перед заключительной молитвой, произошел такой случай. Посещавший их собрания брат Иванов (из пятидесятников) во время собрания крепко уснул. Вова начал громко читать историю про Евтиха. Брат Иванов чуть приоткрыл глаза, а Вова продолжал:
— Евтих упал и разбился потому, что залез на окно, а брат Иванов не боится спать, потому что крепко сидит на стуле, да еще и спиной оперся о спинку, поэтому проспал все собрание без опасения.
Этот брат Иванов вскочил, убежал и долго не ходил на собрание. А когда начал ходить, то больше не садился, чтобы не спать.
Во время этого первого христианского детского лагеря Господь расположил и сердца друзей из поместных групп и церквей оказывать содействие детям в поездках в горы и по лесам, чтобы увидеть красоту творения Божья. Этот успех вдохновил наших сестер Клаву Дымченко и Любу Дем., Фросю Ковтун и на следующий 1964 год собрать группу детей для поездки на юг. Дети, конечно, были в восторге, но сестрам в этом году пришлось уже сложнее. Дети повзрослели и не всегда слушались сестер. Особенно Любу Дем., которая была маленькой и худенькой, совсем как подросток. Ввиду этого и других сложностей детей пришлось разделить. Часть (младшие дети) осталась с Любой Д. в Лабинске, а старшие с Клавой переехали в Армавир, затем в Краснодар, а уже потом домой. За это время я побывал в Моздоке, где договорился с друзьями, занимающимися с детьми, и со служителями, особенно с молодым благовестником Петей Аверковым (который служил в армии с Пидченко Виталием) о том, что группа детей с сестрой приедет к ним. Часть средств для этой цели я выделил из кассы своей церкви, а часть из общей.
Геннадий Константинович, когда узнал об этом мероприятии, попросил подключить к этой группе и несколько детей из Москвы или Подмосковья. Из-за этого поездка немного задержалась. Ждали детей из Москвы. В Харьков их привезла Надя Воронова. Воспитание этих детей было сильно запущено. А к тому же кто-то им сказал, что их повезут на море. В конечном итоге эти дети послужили поводом для тюремного заключения сестер Фроси Ковтун, Люси (хозяйки дома, где в основном собирались дети на занятия) и Нины Аверковой, которая занималась с детьми своей Моздокской церкви и с приезжими детьми Харькова и Москвы. Детей до Моздока вместе с сестрой Фросей сопровождал и я, так как Надя возвратилась в Москву. Наши дети остались довольны поездкой. Особенно им понравилась радушная хозяйка т. Люся и внимательные т. Нина и т. Фрося. Но московские дети вели себя плохо и в поезде, и в Моздоке. Соседским неверующим детям они жаловались, что их обманули и не повезли на море, а повезли сначала в Харьков, а затем в Моздок, и что они не прочь и убежать отсюда, да боятся, что попадут в милицию. Эти разговоры дошли до партийцев и учителей, а те в горисполком доложили: баптисты организовали воскресную школу. Ну и реакция была соответствующая. Выследили, что дети действительно есть, и уже в день отъезда, на прощальное общение, нагрянула милиция с ордером на арест и обыск. Сестер, о которых я уже упомнил, арестовали. Детей допросили о том, как они попали в Моздок. Харьковские дети не сказали ничего, а московские рассказали все: и как везли, и кто вез. В том числе и обо мне, что с т. Фросей и дядя был, но они не помнят, как его звали. С. Фрося на вопрос, какой мужчина вез детей, конечно, не ответила.
Что особенного можно отметить в этих детских лагерях? Это что первые сестры получившие сроки не за своих детей. И что одна из них, с. Нина Аверкова, стала матерью самого молодого узника в СССР, Павлика, который родился в тюрьме и вышел из уз возрасте трех месяцев. И это за то, что его отец с матерью не захотели бросать детей церкви в грязную реку безбожия. И самое главное, это хорошее начало: летом отрывать детей от суеты и улицы и наедине с Богом и Его творением влагать в детские сердца вечные истины о любящем Боге и Его возлюбленном Сыне Иисусе Христе.
Однажды Степан Герасимович рассказывал, как они провели детский лагерь в Средней Азии. Детей съехалось много. И вот, в числе воспитательных бесед, иллюстрированных технически, была беседа об Илие на Кармиле и его состязании с пророками Ваала. «Пророки» Ваала набрали дров, положили чучело-тельца на жертвенник из камней и начали кричать: «Ваале, услышь нас, дай огонь!» Но ничего не происходило. И вот Илия, один из подростков, проделывает тоже, но на чучело выливает ведро воды-бензина (детей близко не допускают, да и Илия далеко стоит от жертвы, что создает еще больший эффект — чтобы он случайно не подложил огонь). Но вот Илия произносит слова из Библии об огне и вдруг вспыхивает жертвенник, телец и вода-бензин (у жертвенника замыкались провода от аккумулятора). Так как о технической стороне знали 3 или 4 братика, то на сотни остальных детей эта сцена произвела большое впечатление.
Вот так начинались детские христианские лагеря. Они продолжаются и поныне. Не все они одинаковы по духовной силе и организации, но именно в этих христианских лагерях многие братья и сестры — сейчас уже члены церкви — во время летних каникул были сохранены от растления мира. И хотя первой за проведение такого детского лагеря отбыла срок с.Фрося Ковтун, дорогу этим лагерям проложили с. Клава Дымченко и с. Люба Дем. Были трудности с детскими лагерями не только со стороны мира, но и со стороны братьев-служителей. Красный дракон очень крепко держался за детей. Руководство ВСЕХБ не могло противостать атеизму, так как еще в 1944 г., при открытии Союза ВСЕХБ, дало обязательство атеистической власти работать вглубь (т.е. до смерти стариков), а не в ширь (т.е. исключить благовестие и воскресные школы). Да и в безбожном законодательстве о культах от 1929 г. запрещалось создание школ с религиозным обучением. Обучение религии допускалось только частным образом. Именно за этот пункт мы и ухватились. Частным образом означает, что я имею право нанять преподавателя за свои деньги, чтобы он обучал моих детей. Такую трактовку этому пункту дал Геннадий Константинович. Но на это власть имеющие атеисты не обращали внимания, и хотя на дверях регистрированных молитвенных домов уже не стояли диаконы, не допускающие в церковь детей, но в школах с 1 класса заставляли вступать в октябрята и носить звездочку, а затем — в пионеры, надевать красный галстук. Борьба за детей продолжалась. При разгоне молитвенных богослужений нерегистрированных общин переписывали поименно взрослых и указывали количество детей.
Верующие родители боролись под лозунгом: «Дети наши и будут воспитываться нами в нашем духе». Власти же боролись за наших детей под лозунгом: «Дети советские и мы не дадим испортить религией их светлую коммунистическую будущность». Какая светлая будущность ожидала детей 60-х годов, мы сейчас видим. Но «светлое настоящее» в бывшем безбожном СССР — это только миниатюра тех адских страданий, которые терпит богач уже 2000 лет и которые предлагали атеисты нашим детям.
Я уже упоминал, что в 1963 г. в детском лагере обратился мой сын Володя. Когда в церкви в 1963 г. совершали крещение, он сильно хотел принять крещение. Особенно, когда допустили до крещения Любу Ткачеву Она, хотя и старше годами, на вид была худенькой и маленькой. Это и возбудило ревность у Володи. «Я, — говорил он, — Писание знаю уже лучше Любы, а почему мне не преподают крещение?» В 1964 г., несмотря на мое и жены смущение, большинство членов Баварской церкви настояло на том, чтобы Володю поставить на членское собрание для испытания. Я поставил его вопрос на членское собрание. Собрание было напряженным и длилось несколько часов. Те, кто хотел, чтобы Володю допустили до крещения, задавали вопросы попроще, а те, кто не хотели этого, задавали вопросы посложнее. Чем было вызвано противостояние по поводу крещения Володи? Первые видели его возрождение и способность проповедника, а также талант хориста и музыканта, для других «приключением странным» была даже мысль о крещении 14 летнего отрока. Ну и еще одна небольшая часть братьев просто ревновала за свой авторитет проповедников. Мы же с женой только засвидетельствовали о Володином рождении свыше. Ситуация на членском собрании осложнялась еще и тем, что в то время я был только одним рукоположенным служителем и потому вел членское собрание. Думаю, что если бы я отсутствовал, то противоречия между сторонами прошли бы намного бурнее, но и результат был бы достигнут скорее. А так деликатно мучили Володю больше 5 часов. На все вопросы, и простые и трудные, он отвечал уверенно. Я был спокоен, потому что предал все Богу. Допустит церковь до крещения — значит это от Бога; отстрочит на год — значит и это от него. Но напряжение в церкви многих утомило. И вот, когда уже около 11 часов ночи вопросы закончились и Володя должен был выйти, Абрам Архипович задает последний вопрос: «Володя, а что, если, когда ты выйдешь, церковь решит дать тебе еще годик подрасти, что ты скажешь?» Володя посмотрел всем в глаза и сказал: «Меня Господь зовет на труд на Его ниве и я боюсь отказать Ему в этом, это грех, а вы смотрите». После этих слов он вышел. Я еще не успел сказать, чтобы те, кто «за», встали, как встали все, и Абрам Архипович первый. Ни одного против, ни одного воздержавшегося. В ту же ночь Володя принял крещение. Через много лет, когда Володя за ревностное служение Господу и Его церкви отсидел уже два срока тюрьмы, один из советских руководителей ЕХБ использовал такой долгий прием Володи поместной церковью как доказательство того, что Володю в Баварскую церковь невозрожденного протащил отец (т.е. я). Эта клевета и сейчас еще носится в некоторых кругах России. В Харькове и Харьковском объединении, на Кавказе, Закавказье, в Донбассе, Киеве и на Западной Украине его знают как проповедника, регента, композитора и преподавателя регентских курсов, трудившегося во время самых сильных гонений. Притом в противоположность некоторым учителям пения и музыки, наживших состояние на этом труде, Володя, кроме трех лет лагерей в Харькове, за свой труд не получил ничего. Исключением был его труд с Лёней Деминовым по печати нотных сборников. Так как они это делали не дома, то их снабжали пропитанием и средствами для этого дела. Но это уже новая история верующих, начавших в 1961 г. общую борьбу за выход церквей ЕХБ из-под ига мира в лице уполномоченных по ДРК и их помощников старших пресвитеров областей и регионов (Прибалтика, Закавказье, Средняя Азия, Сибирь и т.д.).

В 1964 г. Баварская церковь трудилась, боролась, возрастала и не только была образцом для других церквей области и братства, но и брала добрые примеры от других церквей. К нам приехали учится печати на гектографе (синяя печать) сестры из Одессы. Они рассказывали, как собирались под открытым небом во дворе отобранного молитвенного дома: в дождь, снег и жару при постоянных разгонах милицией. Об этом служении Одесской церкви писал из уз Иосиф Бондаренко: «Ты напитал их (нас) хлебом слезным, и напоил слезами в обильной мере» (Пс. 79:6). Это был эпиграф открытого письма ЕХБ от Одесской гонимой церкви. Сестры также рассказывали, как они пробирались через плавни к узникам и передавали им передачи. Их жертвенной смелостью поражались даже солдаты охраны и пропускали передачи без разрешения начальства. Стойко держалась и небольшая церковь в Кировограде в отсутствие И.Я. В Капитановской церкви Кировоградской области трудился Д.И. Бондаренко. Когда Иосифа перевели в лагерь «Красный луг» Луганской области, у меня с Д.И. появилась идея посетить с ним Иосифа. Проблему документа для меня помогли решить сами власти. В то время сельские районы не паспортизировали, чтобы молодежь не убегала от рабского дармового труда в селе. И в таких случаях выдавали справку, заверенную сельсоветом. У Иосифа был брат Петр. Вот я со справкой «Петр» и поехал на свидание. В то время общие свидания еще проходили через стол с вертикальной перегородкой вдоль стола. Это чтобы заключенным ничего не передавали из рук в руки. Стол длинный, на 6-8 заключенных. А напротив по 1–2 родственника. В конце стола надзиратель смотрит, чтобы ничего не передавали. За передачу свидание немедленно прерывали. Мы заняли место подальше от надзирателя, чтобы в общем шуме нас не было слышно. Иосиф очень ободрился тем, что мог узнать все новости о победах и поражениях в общей борьбе. О себе он сказал, что его девизом остается: «Все делай, как заповедал Христос и как учит Его Слово, а за последствия отвечает Бог».
В труде на ниве Божьей прошло лето и началась осень. В стране назревал социальный взрыв. Не стало булок, белого хлеба, а от того, что был в магазинах, и у здоровых людей стали болеть желудки. Кто виновен в этом, трудно сказать. Хотя часто в поездках на поездах и самолетах от людей высокопоставленных можно было узнать, что происходит. Но мы, христиане, все происходящее в мире должны взвешивать на весах Слова Божия. А опыт Слова Божья показывает, что когда враг человека Божия Саул настигал Давида, к нему пришли вестники и сказали: «Филистимляне напали». Саул возвратился, а Давид ушел в безопасное место. В 1964 г. подходил конец первой хрущевской семилетки. Приближался 1965 год, в котором, как обещал Хрущев, двери молелен прекратят скрипеть. Это означало, что все молитвенные дома всех религий будут закрыты. Для мертвых религий так оно и было бы. Но не для невесты Христа, когда она не осквернена прелюбодейной связью с миром. И с Хрущевым в октябре 1964 г. случилось то, что когда-то с Сеннахеримом: «На кого ты так высоко поднял глаза свои, на Святого Бога? Презрит тебя, вслед тебя покачает головой девствующая дочь Сиона, дочь Царя царей». Хрущев был снят, а его идея в конце семилетки закрыть все молитвенные дома лопнула, как мыльный пузырь, такая же участь постигла и его второе обещание к концу второй семилетки по телевизору показать последнего верующего. Провал хрущевской затеи сделать СССР страной сплошного атеизма признал даже работник ЦК КПСС в беседе с Г.П. Винсом в Лефортовской тюрьме, когда тот в 1966 г. был арестован. На заявление Г.П. Винса, что планы атеистов рушились и рушатся, как план Хрущева о 1-ой и 2-ой семилетке, работник ЦК раздраженно заявил: «Никита Сергеевич был авантюристом и в экономике, и в идеологии. А мы (работники ЦК) реалисты. Мы даем себе отчет в том, что религиозного вопроса хватит решат еще нам, нашим детям и нашим внукам».
Но это уже в 1966 г., а в октябре 1964 г. после отставки Хрущева председателем Совета Министров стал Косыгин. На всесоюзном совещании Оргкомитета решили испытать новое Правительство СССР, чем оно дышит в сторону верующих. Нам с Георгием Петровичем напомнили, что наша миссия еще не окончена, что надо сделать еще одну попытку официально добиться проведения Всесоюзного съезда ЕХБ под руководством Оргкомитета. И вот мы опять в Совете по ДРК. Первый раз нас принял зампредседателя Пузина, Рязанцев. Вначале он нас отчитал за опубликование наших предыдущих переговоров, начал отказываться и от предложений ввести нас в Пленум ВСЕХБ, и от угроз лаврами митрополита Коломенского и Николая Крутицкого, и вообще сказал, что мы сочинители, а за это есть статья (ее потом много раз применяли к братьям и сестрам. Мать Г.П. Лидия Михайловна тоже по ней сидела) о клевете на советский общественный строй и на советскую действительность.
Я вспомнил, как в последний раз во время наших переговоров Пузин подозрительно смотрел на портфель Георгия Петровича, и решил этим воспользоваться. Говорю Рязанову:
— А ну, давайте сравним вашу запись на магнитофоне с нашей опубликованной информацией. Никакой разницы не будет.
Он подумал, что я намекаю на нашу магнитофонную запись, хотя на самом деле у нас тогда еще не было карманных магнитофонов, и начал деланно возмущаться:
— Знаем мы, как магнитные ленты стригут и переклеивают.
— Так мы не нашу ленту предлагаем сверить с опубликованной информацией, а вашу, Совета по ДРК. Заместитель Пузина перевел разговор на тему что нас побудило опять посетить Совет. Мы сказали
— Тема наших переговоров та же — съезд.
Георгий Петрович начал говорить о страданиях сотен и тысяч верующих ЕХБ и их детей вот уже 4 года.
— Сколько слез и горя только из-за того, что неурегулированы взаимоотношения между государством и церковью, из-за того, что Законодательство о религиозных культах не соответствует не только Слову Божьему, по которому живет церковь ЕХБ, но и Конституции. А вы — орган, который должен следить и регулировать, посредничать между религиозным обществом и государством — не выполняете своих функций. Сколько можно еще терпеть народу Божьему?
На это Рязанов философски ответил:
— 4 года страдают? Что же это по сравнению с вечностью?
Мы поняли, что он ничего не решит без Пузина, и решили прийти, когда тот будет в Совете по ДРК. Вскоре мы пришли когда Пузин был в своем кабинете. В кабинете Пузина находился его заместитель и еще один человек. Сначала  мы не могли определить его статус. Кто он и чего ему здесь надо. Но в ходе переговоров его лицо выяснилось. Когда мы начали вести разговор в съезде, Пузин уклоняясь от прямого ответа по поводу съезда, начал вести разговор о сложной международной обстановке, на нашу страну клевещут, а вы помогаете им, и далее, в этом роде. Мы пытались объяснить что это Совет по ДРК дает материал для поношений за бугром положения в нашей стране. Пузин на этот раз не давал нам возможности ни для каких объяснений. Говорил и говорил. Этот новый человек только глазами сверкал и на нас и на Пузина. Но вот Пузин опять начал об узниках.
— Что, они вам не нужны? Вам лишь бы свое.
Здесь этот новый взорвался и зарычал на нас:
— Какое вам дело до узников? Церковь не является юридическим лицом и не имеет права ходатайствовать за узников. Вам поручено о съезде ходатайствовать, так и занимайтесь съездом, а не узниками.
На его крик мы чуть не рассмеялись. Я говорю этому представителю ЦК, (как мы потом заключили):
— Мы и ходатайствуем о съезде, а вот он (показываю на Пузина), уже третий раз толкает нас на преступление, чтобы мы об узниках ходатайствовали.
Этот представитель замолчал, а Пузин, нагнув голову и не смотря ни на кого то ли от стыда, то ли со зла, заговорил:
— Не прекратите своей незаконной деятельности (вы же не регистрированы ни как община, ни как Оргкомитет), будем решительно пресекать ее (т.е. арестовывать).
Нам стало ясно, что, хотя Хрущева и не стало у власти, атеизм еще не сдал своих позиций и церкви предстоит борьба и еще раз борьба. Через короткое время Совет по ДРК был расформирован. Пузина за некоторые промахи в работе (разрушил старинную мечеть в Средней Азии, исторический памятник и др.) сняли. Расформировали и Совет по делам Русской православной церкви. Вместо них был создан Совет по Делам Религии во главе с Куроедовым. А мы с Георгием Петровичем доложили Оргкомитету, а затем письменно и всему братству, что с переменой власти нет перемены в отношении к верующим ЕХБ. После отставки Хрущева все осталось по-прежнему, как в свое время после смерти Ленина: после того, как на Дальнем Востоке стало известно о смерти Ленина, один из работников ЧК бодро заявил брату-старцу:
— Ленин умер, но его идея живет.
На это старец ответил:
— Лучше бы его идея умерла, а Ленин остался жив.
Так и с Хрущевым. Идея безбожия в партии осталась, но борьба с церковью стала вестись более изощренно. Обрушились гонения и на Баварскую церковь, после того как из сообщений Оргкомитета стало известно, что я — член Оргкомитета. Но церковь жила и трудилась. В этом году окончательно перешел в Баварскую гонимую церковь Иосиф Григорьевич, старичок с тихим характером, мягким голосом, но с твердым за истину духом. Он был мужской портной и пчеловод. От этого имел в достатке материальные средства, но по тому, как просто он одевался, никто об этом не подозревал. Я только за несколько лет до его смерти узнал о его служении средствами. Это был поистине пример того, как делать добро, чтобы правая рука не знала, что делает левая. Когда он узнавал о нужде братьев с маленькими детьми, которые или строились, или покупали себе жилье, то передавал необходимую сумму через сестер. При этом условия займа были такие: когда брат выйдет из затруднения, тогда пусть потихоньку и возвращает (без %), а если до его смерти не сможет отдать, то пусть потом пожертвует, сколько сможет, на дело Божье. Он был очень чутким к жизни как своей церкви так и церквей Харьковской области. Когда была выпущена брошюра «Несите весть о Христе», он, прочитав ее, пришел на воскресное собрание утром. Когда верующих собралось уже полный дом, он поднял в руке эту брошюру и спросил:
— Кто уже читал эту книжечку?
Некоторые сказали, что уже читали. Остальным Иосиф Григорьевич посоветовал:
— Прочитайте эту книжечку 2–3 раза, а жадные прочитайте раз 5.
В 1964 г. началась борьба за Старосалтовскую церковь. Она была нерегистрирована, но ее руководящий Павел Иванович и некоторые члены тянулись ко ВСЕХБ — для защиты от гонений под сенью уполномоченного по ДРК. Большая же часть церкви была за свободное служение церкви без контроля и давления мира. Иосиф Григорьевич был сам родом из той местности, из с. Хотомля, верующие которого тоже были членами в Старосалтовской церкви.
Летом на одно из воскресений мы назначили собрание в Старом Салтове, с целью провести членское собрание. Этой церкви надо было определиться, с кем она будет сотрудничать. Были приглашены члены из всех окружающих сел, входящие в Старосалтовскую церковь. Иосиф Григорьевич поехал на ночь в свое село и там беседовал со своими земляками, братьями и сестрами. Руководящий уже во время общего собрания начал предпринимать попытки сорвать членское собрание. Поставил несколько проповедников с целью затянуть утреннее собрание, чтобы не было времени на членское. У многих сестер были дойные коровы, и в обед их надо было подоить. На это и рассчитывал Павел Иванович. Но братья эту тактику поняли и одни говорили кратко, а другие совсем отказались от слова. Тогда Павел Иванович начал с Бытие и кончил Откровением, больше 40 минут говорил. Когда призвал к молитве, никто не хотел молиться, все члены поняли его тактику. Тогда Павел Иванович запел какой-то псалом, но его тоже не поддержали, и вот последнее, что он применил, — стоя на коленях закричал: «Братья и сестры молитесь!» После этого не выдержал старичок-диакон, Зорин Тимофей. Он начал со слезами молиться: «Господи, вразуми нашего брата, Павла Ивановича, чтобы он не мучил церкви своими проповедями и молитвами». Эта искренняя молитва так тронула всех, что в один голос все одобрили ее: «Аминь, аминь». Павлу Ивановичу осталось только быстренько закончить собрание молитвой и с помощью некоторых братьев попытаться сорвать членское собрание:
— Не из всех сел есть члены, поэтому не стоит проводить членское, — настаивал Павел Иванович и один брат из Рубежного.
Но вот встает Иосиф Григорьевич и своим тихим голосом говорит Павлу Иваночу:
— Лукавый ты человек, Павел Иванович. Я же ночевал в этом селе и разговаривал с сестрами этого села. Ты что им говорил? — Приедут братья из Харькова, так вы не идите на собрание. А то после этого членского собрания у меня отберут корову, а меня посадят.
Иосифа Григорьевича поддержал Яков Степанович, и членское все же провели. На нем церковь Старого Салтова решила идти с гонимым братством. Павла Ивановича через время отлучили и вместо него руководящим стал старичок Зорин Тимофей, а после его смерти — его сын Зорин И.Т. Иосиф Григорьевич частенько посещал эту церковь и ободрял ее словом Божьим.
Я уже напоминал о простоте и скромности в одежде Иосифа Григорьевича. Он был очень большим противником подражания миру. Братьев молодых обличал косвенно, чтобы не щеголяли утром в одной рубашке, а вечером уже в другой. Он видел, как среди молодых сестер потихоньку начала внедряться мода мира. И вот на второй день Троицы Иосиф Григорьевич сказал проповедь о преображении, «но только не в образ страуса». Мы с братьями были шокированы. Но когда к нему после собрания подошли с замечанием, брат-старец сказал:
— Я думал, вы будете этим вопросом заниматься, а вы молчите, я и решил воспитывать сестер. Но если что не так, я не буду больше об этом говорить.
Мы видим, что он не обиделся, а говорил это в простоте, поэтому посоветовали:
— Брат Иосиф, у нас таких опытных братьев-старцев, как вы, мало, поэтому, если у вас созреет еще такая назидательная мысль — скажите нам. Мы вам предоставим место на членском воспитательном собрании. Больше таких проповедей он не говорил. С ним в церкви был разъяснен еще очень болезненный в то время вопрос — отношение верующих к государственной власти. Я уже упоминал, что одни в этом вопросе дошли до одной крайности: власть от Бога, значит и милиционер — Божий слуга, и имеет жизнь вечную. Но были и с другой крайностью. Атеистическая власть — от сатаны, поэтому для нее ничего нельзя делать. Некоторые верующие, когда их судили за тунеядство, не выходили из здания суда, говоря: «Для антихриста и одного шага не сделаю». Вот их и несли в воронок на руках милиция и конвоиры. А с Иосифом Григорьевичем на пасеке стоял человек из секты скопцов. Он, когда приносили ему квитанцию на налоги, в руки ее не брал, а если бросали во двор, он брал вилы и, поддев квитанцию, выбрасывал на улицу. «Антихристу ничего не дам, и от него ничего в руки не возьму». Вот здесь Иосиф Григорьевич и уличил его в лицемерии.
— Ты-то от антихриста квитанции не берешь, а самого антихриста полные карманы насовал за мед (на 10, 50 и 100 рублевых купюрах был Ленин). Да не прочь и еще добавить этих «антихристов» в чулок.
Это лукавство и лицемерие. Мы на воспитательном членском и объяснили, в каких вопросах мы по слову Божию должны повиноваться кесарю, в каких — Богу. И не подменять одно другим.

 

15. К чему приводит незнание Писания

Украина по количеству верующих ЕХБ в то время, как и сейчас, занимала первое место по сравнению со всем остальными республиками Союза. Оргкомитет тоже состоял почти наполовину из украинцев. Поэтому даже совещания Оргкомитета часто проходили на Украине. А уже если собиралось расширенное совещание служителей, то это чаще всего было в Киеве. Съезжались служители со всех областей Украины и всех регионов СССР. Обычно собирались в пригороде Киева, где кто-то из братьев построился, но еще не жил, или только перешел, так что еще и электричества не было. Все это для безопасности братьев, часть из которых уже совершали служение на нелегальном положении.
На одном таком совещании, которое проходило при свечах, я, вешая свое осеннее пальто (это было ранней весной) решил его отметить. Мне надо было раньше уйти и улететь в Харьков на похороны. А при свечке среди десятков другой одежды трудно было найти свою. С этой целью я положил в правый карман носовой платок и мелочь. Где-то часа в 4 ночи, уходя на электричку, я нащупал пальто с носовым платком и мелочью, одел и ушел. Уже в самолете я заметил, что оно как будто не мое. Дома же точно определил, что и цвет не тот, и старее моего. Только через месяца два на узком совещании Оргкомитета я узнал: пальто я одел Пети из г. Рустави из-под Тбилиси, а он вынужден был одеть то, которое останется после всех братьев. Осталось, конечно, мое с моим носовым платком и мелочью. Так как летом в пальто на Кавказ не поедешь, то поехал я только поздней осенью. Эта поездка открыла мне, как опасно народу Божьему не иметь печатанного Слова Божия, т.е. Библии или Евангелия.
Брат Петя из Рустави рассказал о своем посещении Ереванской баптистской общины, объединившейся с Армянской православной церковью. А причиной его поездки в Ереван была история с накидкой, на которой был вышит золотой крест. Эту накидку за большую сумму кто-то предложил армянской церкви ЕХБ в г. Тбилиси. Армяне хотели накрыть ею кафедру, но грузины, которые вместе с русскими совершали служение в другие от армян часы в этом же молитвенном доме, запротестовали. Они сказали старшему пресвитеру и уполномоченному: «Тогда еще и на здании молитвенного дома поставьте крест, а мы уйдем к Павлову» (т.е. отделенным). Те (старший пресвитер и уполномоченный) знали, что угроза эта реальна. Павлов М.А., которого мы с Ефимом Тимофеевичем рукоположили в 1962 г., пользовался большим авторитетом у русских и грузинских верующих, и у армян, даже когда еще был и не рукоположен. С ним вышли из регистрации не только русские, но и грузины, и армяне. Так что и проповеди были у отделенных на русском, грузинском и армянском языках. Да и диакон, которого мы рукоположили вместе с Павловым, был грузином. Он и еще один старичок-грузин после нашего первого и второго посещения Тбилисской церкви насколько были восхищены проповедями, что со слезами благодарили Бога за то, что понимают русский язык. «Я еще никогда такого не слышал» — говорил старичок в молитве. Я говорил о красоте Христа-Царя (глаза твои увидят Царя в красоте Его) и красоте Церкви (возжелает он попал: отдельные булочки и отдельные чашечки, кто хочет, целует крест на блюде. С папиросой за ухом вина выпил, закусывать не стал, закурил во дворе.
Почему такое могло случиться с баптистской церковью? Брат Петя, тбилисские и бакинские братья ЕХБ, а потом и один молодой брат-баптист из Еревана, сын диакона Ереванской церкви ЕХБ, установили точный диагноз этой смертельной духовной болезни: незнание Слова Божия. В то время Библия на Армянском языке была только на кафедре, да еще два-три Евангелия — у служителей церкви. Остальные верующие ЕХБ наравне с православными слышали Писание только из-за кафедры. И толкование тоже. Когда приезжал Тер-Аванесов, он всегда избирал песнь «колхозную», как он сам ее назвал. Он же был и автором ее. Ее перевод на русский язык у меня долго был, но затем при обысках где-то затерялся. Текст ее начинался: «Благодарю Тебя Боже за нашу Советскую родину и нашу счастливую жизнь в ней. Благослови генералиссимуса Сталина. И всех маршалов, и полководцев, и министров, и всех стахановцев, и доярок, и всех колхозников и колхозниц». Это ее сокращенный текст. Было там и за академиков, и за летчиков и т.д. И это пелось баптистами Еревана уже и после смерти Сталина. Неудивительно, что наученные такими учителями и таким учением верующие могли объединиться не только с православными или магометанами, но и с атеистами.
В это время ВСЕХБ и КГБ стали активно проводить работу за экуменическое объединение. Даже в заключении, где отбывал срок Н.П. Храпов и другие братья, лагерное начальство, по указанию КГБ из Москвы разрешило служителям всех вероисповеданий (это был лагерь святых, как его называли, в г. Потьма) собираться вместе для обсуждения вопроса единства. Отдельно же братьям часто не давали и нескольким собраться. Н.П. Храпов отказался идти на это собрание. Его под конвоем привели. Здесь кто-то из Москвы проинформировал о Всемирной конференции христианских церквей, об их объединении, а затем предложил и присутствующим договориться об объединении. Если согласны на это, то будет предоставляться возможность всем вместе собираться для объединенного служения в лагере а потом, может, даже и сроки сократят. (Это смутные обещания.) Многие священники и ксендзы, да некоторые адвентисты и пятидесятники, клюнули на эту приманку. Начались торги как объединиться. Не хочу время занимать, кто и что предлагал, но торг начался. Не участвовали в этом торге только Н.П. Храпов и еще кто-то из братьев. Даже Б.М. начал что-то торговаться: то нотам учил кого-то из субботников, то с православными беседовал. Тогда на Храпова начали налегать другие святые служители — чего он не хочет идти ни на какие уступки. Он ответил: «Дело в том, что нам, баптистам, никак не выгодно сторговаться ни с каким вероисповеданием. Например, если католикам в чем-то надо уступить, то у них есть сотни «святых», много правил и постов, а также Пап римских, так что им в любом случае многое останется, у православных — 150 правил катехизиса (есть в чем уступать), даже у субботников — суббота, у пятидесятников — язык, а у нас только одна Библия и в ней Бог и Сын Его Иисус Христос. Уступим Библию — и потеряем жизнь вечную. Поэтому и так ясно: нам нечем торговать».
Но для такого ответа надо знать Писание и пребывать в нем, а как в Нем пребывать если его нет нигде ни за какие деньги? Вот тогда под влиянием этих обстоятельств сложившихся в безбожном СССР и зародилась в сердце юноши-христианина Баварской церкви ЕХБ, Виталия Пидченко, мысль, как когда-то у царя Давида: «Не дам сна глазам, ни веждам дремания, доколе не найду места Господу» — «Не успокоюсь, пока не начнет работать печать». Как он обрадовался, когда принес мне первый образец черной печати! Хотя до печатной машины еще было далеко, но он верил, что Бог поможет и вера его оправдалась. А как он переживал, когда у них с братом на ст. Новоселовка под Харьковом забрали чемоданы с первыми Евангелиями. Он пришел после этого за советом ко мне. Что делать? Жалко отобранных Евангелий. Я ему посоветовал не требовать их обратно, а предать это дело Богу и церкви, а самому, после небольшого пребывания дома, уйти на нелегальную работу. И я, и он понимали, что его не арестовали, верней, выпустили после отобрания Евангелий, только затем, чтобы по его следам найти точку печати. А еще потому, что не знали какую роль он играл в печати: печатник он или просто перевозчик. И только когда Виталий ушел на нелегальную работу, КГБ забегали, хотя до самого ареста его не знали точно, кто он.
 

15. Экуменические тенденции

Но это события уже конца 60-х годов. В 1964 г., когда я привез с Кавказа фотографии креста-текста и сухи в объединении баптистов с попами православной церкви, которая при царизме жестоко расправлялась с баптистами (стоит только прочитать книгу «Штундист Павел Руденко», записки Бонч-Бруевича и другие документы) и они дошли до старшего пресвитера Парчевского, он в собрании на Ярославского 28 заявил: «Говорят, что мы объединяемся с православными. Не верьте этому, этого не будет. Но если к нам придет православный священник и пожелает сказать проповедь, мы что: будем против? А если мне предоставят возможность сказать проповедь в Благовещенском соборе, я с удовольствием приму приглашение». Этим заявлением он попытался опровергнуть факт объединения в Ереване, а фактически признал объединение экуменическое, где все конфессии и деноминации объединяются в один союз, оставаясь при своих взглядах и сохраняя свои обряды в служении.
Это подтвердилось затем и на съезде ВСЕХБ, где митрополит Ювеналий осенил крестом трижды всех собравшихся пресвитеров со всего Союза. На это кто-то из баптистских поэтов написал стихотворение, в котором были такие слова: «Карева поп уж крестом осенил». Это событие было записано на магнитофон одним из молодых братьев. Когда митрополит Ювеналий начал осенять крестом участников съезда, в зале поднялся гул протеста. Особенно шумели пресвитеры Донбасса. Это не помешало через несколько лет совершить в Москве, в молитвенном доме ВСЕХБ, экуменическое служение с хлебопреломлением, в котором участвовали и пасторы из лютеран и других детокрещенских вероисповеданий. Это в журнале «Братский вестник» ВСЕХБ было преподано как нечто очень даже достойное подражанию. Когда же после развала Советского Союза стали известны политические цели КПСС — сделать это экуменическое движение рупором коммунистических идеей — ВСЕХБ начали опровергать, что они являются членами этой Всемирной организации — Вемирного совета церквей или Всемирного христианского союза. Но в 50-е и 60-е годы ВСЕХБ среди всех христианских организаций СССР играли в экуменическом движении первую скрипку. Этому способствовал авторитет Карева А.В. как сильного проповедника, его знание английского и нескольких других европейских языков а главное — его прямая связь с КГБ и Советом по ДРК. Идеи коммунистов он умело облекал в евангельскую обложку и поэтому имел сильное влияние на пасторов невозрожденных церквей. Под этим влиянием они занялись и по сей день занимаются не переменой человека через духовное возрождение, а переменой общества через социальное изменение, что приводит к революциям и другим столкновениям невозрожденных людей. Это миссия не христианская! Но именно то, что Христос отверг при искушении сатаны — сделать камни хлебами, т.е. заняться своим чревом, а не душой, — и стало основой Всемирного христианского союза. К мощной пропаганде мирового атеизма: бог человека — его чрево, подключились религиозные вожди всего мира, а христианские вожди первыми задали тон. Баварская церковь отвергала это искушение с самого начала.

 

17. Из прошлого

В 1964 году в Оргкомитете стало усиливаться влияние Дубового С.Г. Это был служитель с опытом труда, борьбы и страданий. Одно время мы с ним трудились в паре. Тогда я ближе узнал его как одаренного проповедника. Он не был оратором, но был проповедником истин Божьих, претворенных на практике в жизнь и служение христиан всех возрастов. За время наших с Георгием Петровичем скитаний по Москве с ходатайствами, Степан Герасимович начал в Оргкомитете некоторую реконструкцию. Это касалось в основном методов работы служителей Оргкомитета, освобожденных от работы на производстве. Некоторые братья, пользуясь бесконтрольностью (кстати, она в Союзе и сейчас продолжается) тратили средства очень неэкономно и небрежно на неразумно налаженное служении. Но как это доказать и показать самим работникам Оргкомитета? Степан Герасимович завел на каждого освобожденного служителя маршрутную карточку отчета. В ней надо было все расходы на поездки и питание фиксировать на протяжении всего отчетного периода. После этого выяснились такие вещи, которые вынудили на некоторых братьев посмотреть по новому. Они могли за 3 месяца побывать пару раз в Сухуми, в Одессе, Ростове, Тбилиси – особенно летом, растратить большую сумму денег и прилететь на совещание загорелыми, а некоторые и обгорелыми, но не решившими ни в одной церкви ни одной проблемы. Таким работникам предложили изменить практику служения: не гонять с конца в конец по Союзу, а заняться или своей областью, или регионом, где имеется нужда в работниках по усмотрению Оргкомитета. Некоторые братья начали тяготиться такой постановкой вопроса, но изменить стиль своей работы не смогли.
А возник-то этот вопрос не столько из-за наблюдательности членов Оргкомитета за работой друг друга, сколько из-за замечаний служителей поместных церквей и даже членов поместных церквей на поведение служения и отношения к церковным средствам членов Оргкомитета. Например, ленинградские друзья передали свое замечание о члене Оргкомитета из Мариуполя. Он прилетел за несколько дней до назначенного в Ленинграде совещания, за эти дни объехал все музеи, Эрмитаж и посмотрел все достопримечательности Ленинграда. И передвигался не метро или трамваем, а на такси. Когда же мы собрались на совещание брата Н.И. не оказалось. Мы думали, что он еще не прибыл и попросили ленинградских братьев подежурить на вокзале и в аэропорту в ожидании его. Но братья сказали, что он уже несколько дней гоняет на такси по городу. В это время кто-то посмотрел в окно и говорит: «Вот и брат Н.И. на такси подкатил». А в конце совещания поступило еще одно сведение о брате. Он уже купил билет обратно из Ленинграда, но когда узнал, что будет молодежное общение, — выбросил билет на глазах изумленных друзей в урну и сказал, что остается на общение после совещания Оргкомитета. С такими братьями провели еще личные беседы, а затем предложили им перейти на работу в поместные церкви. Все они затем перешли в оппозицию к братству.
Служителям же местных церквей на расширенном совещании и в личных беседах объяснили, что теперь члены Оргкомитета отчитываются за каждый рубль и за каждую поездку. Они имели право знать об этом. Ведь в то время не было ни гуманитарки, ни долларов, ни марок. Все дело Божье, семьи узников, освобожденные члены Оргкомитета, печать, держались только на  пожертвованиях гонимой церкви. А братья и сестры гонимой церкви были под наблюдением и на производстве. Им отводилась самая трудная и малооплачиваемая работа. Не было тогда и шабашек с длинными рублями. Но дети Божьи знали: идет жестокая брань с сатаной за спасение наших детей, за спасение грешников, в том числе и наших гонителей. Эта брань требует отдать на алтарь борьбы священной все, что мы имеем. И отдавали. Я и сейчас помню, как, посещая церкви и группы, а иногда и семьи в Краснодарском крае однажды посетил одну многодетную семью. Муж был на работе, а сестра с маленькими детьми занималась стиркой. Я уже получил опыт от Еф.Т. что в таких случаях делать. Когда Е.Т. беседовал с моей женой, без меня, то он не отрывал ее от детей и от работы. Где жена и она за ней ходит и беседует. Мне же не надо было и ходить за сестрой: она стирала и мы беседовали с ней. Она очень хотела знать, что происходит в братстве. Я, насколько мог, осветил жизнь и служение братства, и узы, и покаяния на больших общениях, и наши ходатайства в Москве. Я, говорит она, расскажу все мужу, а он друзьям на собрании расскажет, это очень ободрит их маленькую церковь в пос. Мостовское. Перед уходом мы с сестрой и детьми помолились и я очень жалел, что у меня нечем помочь этой семье. Так велика была ее бедность. Но сестра вынимает три рубля (тогда это были тоже деньги) и дает мне.
— Это на узников, — говорит она.
Я не хочу брать говоря: «Сестра, у тебя же семья какая, дети!» Но она со слезами говорит: «Вы, служитель, не имеете права препятствовать мне послужить Христу. Он сказал: что сделаете одному из меньших сих, то сделаете Мне. Я Христу служу, а вы должны только помочь мне передать мою лепту Христу в лице братьев-узников». И на протяжении всей жизи я помню этот урок, преподанный мне Богом через эту сестру. И как только где-то вставал вопрос о расточительстве в денежном служении, я, вспоминая эту сестру, ее слезы и ее три рубля, восставал против излишеств в служении.
Степан Герасимович неоднократно бывал и в Баварской церкви. И хотя он тоже человек, и у него были свои немощи и ошибки, в те годы гонений его проповеди и беседы о борьбе церкви и его личный опыт очень укрепляли друзей из гонимых церквей. Когда члены церкви жаловались на разгоны, штрафы, 15 суток, Степан Герасимович рассказывал, что он с другими верующими перенес от православных попов при румынах. У них в селе был поп, отец Василий, яростный гонитель еретиков-баптистов. По временам он обходил всех жителей из двора во двор, чтобы знать свою паству. Зная, что в селе есть верующие, он, для перевоспитания еретиков, брал с собой жандармов с дубовыми дубинками (резиновые появились только после войны). Вот и к нему (Степану Герасимовичу) зашел «отец» Василий. Первые слова с порога: во имя Отца и Сына и Святого Духа — и дает целовать крест Марии, жене Степана Герасимовича. Та не целует.
— Почему не целуешь святой крест, раба Божья?
— Так не написано в Библии, — говорит жена.
— А ты лучше батюшки знаешь, что написано в Библии? Жандарм бьет дубинкой не смотря, куда она попадет. Мария инстинктивно руку поднимает и дубинка со всей силой опускается на руку. Рука как плеть повисла, Мария падает на пол без сознания. Я, говорит Степан Герасимович, обращаюсь к жандарму:
— Это я виноват, я научил ее верить в Бога.
— Не переживай, — кричит отец Василий, — хватит еще и тебе.
Дубинка обрушивается на мою голову. Я без сознания падаю рядом с женой. Отец Василий и его слуги диавола уходят. Мы через час-два приходим в себя. Становимся на колени и благодарим Бога, что еще оставил нас на земле для наших детей. Но это было перевоспитание господствующей православной церковью индивидуально, по домам. Но были и массовые перевоспитания. Когда после нескольких обходов отец Василий убедился, кто ушел в ересь баптистскую, он дал указание собрать всех еретиков в сельскую управу. Жандармы очень рьяно выполнили его указание. Делали они это не только по своему служебному долгу, но и по ревности, ведь они тоже все были православные. А значит хоть раз в год приходили к батюшке Василию на исповедь. Батюшка принимал исповедание и прощал все. Вот, чтобы задобрить батюшку, а значит, и Бога, они самым тщательным образом старались услужить отцу Василию. Собранных на площади перед управой окружили жандармы. Затем по одному вызывали на допрос в помещение управы. Первым допрашивал поп Василий.
— Кто тебя втянул в ересь? Зачем изменил святой православной церкви? Обещаешь ли бросить ересь и возвратиться в лоно православной церкви?
Первый брат отвечал.
— Никто меня не втягивал в ересь. Я читаю Евангелие и верю всему в нем написанному. Вот и все.
Поп дает указание шефу, а тот подчиненным жандармам: «Выбейте с него ересь». Один жандарм снимает с брата рубашку, брата кладут на топчан. Затем привязывают руки, на ноги садится один крепкий жандарм, и начинают по спине бить нагайками. Кроме того, что окно в управе открыто на улицу, выведен еще и динамик. Брат не выдерживает начинает громко стонать, кричать а затем потеряв сознание затихает. Братья и сестры на площади молятся, чтобы Бог дал силы брату все перенести, а их подготовил перенести пытки за имя Христа, когда очередь дойдет до них. Вдруг раздается громкий плач. Жена брата мученика с детьми врывается в помещение управы с детьми и кричит:
— Отдайте мужа! — Она, когда брат, ее муж, затих, подумала, что его замучили до смерти. Но жандармы отлили его водой и он пришел в сознание. Поп спрашивает сестру, жену брата:
— Уговоришь мужа выступить по радио и обратиться к еретикам? — имея в виду, выступить с отречением. Жена говорит:
— Буду уговаривать.
Брата избитого, его жену и всех верующих отпустили домой. Но приказали на другой день в полдень всем быть возле управы. Поп подумал, что брат сдастся на уговоры жены после побоев и его отречение по радио заставит и остальных верующих возвратиться в православную церковь. Но церковь всю ночь молилась Богу. Молился и брат с женой. Брат спросил у жены и детей, кого они хотят иметь мужа и отца отступника, но живого, или верного Господу, но может быть и замученного? Жена и дети ответили, что они предпочитает видеть своего отца и мужа и верным, и живым. Но если за верность Богу и пострадать придется, то да будет воля Божья. На другой день на площади возле управы опять собрались верующие. Брата избитого прежде, поп спросил:
— Ну что, раб Божий, готов говорить о себе людям?
— Да, — отвечает брат. Открыли окно в управе, чтобы было видно брата, и брат начал:
— Я благодарю Бога моего за Христа Иисуса Спасителя, спасшего меня и приложившего к Своей святой церкви.
Поп слушал со вниманием, особенно понравились ему слова о святой церкви. Но добавил: «К православной церкви». А брат продолжал:
— Еще благодарю Бога моего, что Он удостоил меня пострадать от гонителей за имя Господа моего Иисуса Христа. Молитесь, чтобы Господь укрепил меня быть готовым за имя Иисуса Христа и жизнь свою отдать. Но не отречься от Него и Его святой церкви.
Поп в ярости закричал:
— Замолчи, еретик!
Но братья и сестры уже начали молиться на дворе. Поп, не достигнув своей цели, приказал разогнать верующих по домам. Через время он с жандармами придумал способ перевоспитания ЕХБ еще жестче и коварней. На окраину села-городка согнали всех ЕХБ ночью. Там стоял жандармский пост. Было холодно, но снега еще не было. Возле леса приказали всем лечь на землю. Кто поднимется, будет застрелен. Все легли. Жандармы тихонько ушли в помещение поста. Лежать стало невозможно от холода. Некоторые начали стучать ногами по мерзлой земле чтобы согреться. Я, говорит Степан Герасимович, вспомнил слова Господа: нет больше той любви, если кто положит душу свою за друзей своих, и решил встать и пойти в помещение поста. Я хотел взять ответственность за церковь на себя. Некоторые друзья удерживали, чтобы я не поднимался. Я же понял, что если мы еще дольше полежим раздетые на мерзлой земле, то последствия будут не лучше расстрела. Встал, пошел в помещение, а там никого нет. Если бы мы и померзли все, поп придумал бы версию, что баптисты принесли себя в жертву. Эти рассказы из пережитого вдохновляли Баварскую церковь ЕХБ в те трудные годы.

 

17. Надежды на Запад

В те годы и в Оргкомитете, и в гонимой церкви очень большие надежды возлагались на баптистов Запада. Особенно сильные проповеди по радио о стойкости и верности детей Божьих среди гонений были у Ярла Пейсти и Николая Леоновича. И вот когда они приехали первый раз в Москву, их горячо приветствовали во ВСЕХБ, а наши друзья из СРУ передали им список узников ЕХБ на Запад. Ощутимых сдвигов в прекращении гонений не последовало. Но Ярл Николаевич сказал проповедь о гонениях и верности Господу в гонениях. Эту проповедь слышали многие гонимые верующие ЕХБ в СССР. Некоторые уже приклеили Ярлу ярлык «борца за истину». Но Ярл Николаевич и Николай Леонович тоже человеки, притом не знающие, что такое узы и что такое атеизм у власти. Им льстило, что их впускали в СССР, да еще и предоставляли возможность проповедовать в Москве, Киеве, Ленинграде и Бресте. Атеисты СССР рекламировали свою свободу через своих слуг-предателей из ВСЕХБ. Братья Ярл Николаевич и Николай, а особенно Алексей Леонович, попались на эту удочку. В Киеве, в церкви ВСЕХБ, Алексей Леонович прямо с кафедры осудил гонимое братство. Он привел такой пример. «У нас однажды молодые миссионеры взяли автобус, обклеили его призывными текстами, а затем начали гонять по улицам города. Стараясь объехать больше улиц, превысили скорость. Милиция остановила их и оштрафовала за превышение скорости. Ну а братья приехали в миссию и хвалятся, что пострадали за дело Божье. Вот и у вас в Союзе есть братья, которые превышают скорость, нарушают законы страны, а потом кричат, что страдают за Христа». Этим примером Леонович показал, кем он является, когда в угоду власть имущим безбожникам отрекся от десятков братьев узников и сотен страдающих детей, отрекся и от тысяч гонимых госатеистами братьев и сестер ЕХБ, которые не преклонили колен перед Ваалом — безбожием СССР. Многие гонимые верующие ЕХБ после этой его проповеди стали выключать приемник, когда начинал говорить Леонович. Зато сам он получил от КГБ за свою услугу гонителям разрешение чаще приезжать в СССР и на свою родину, Белоруссию. Братья гонимой церкви после проповеди Алексея Леоновича в Киеве подошли к нему и обличили, что Хмару Н. и Кучеренка Н. атеисты замучили не за нарушение Советских законов, а за нарушение Нового Положения ВСЕХБ. Так написано было в приговоре Хмары. То есть, предателями были работники ВСЕХБ, издавшие в угоду безбожной власти Новое Положение для церквей. Христос говорил на суде у Пилата: «Более греха на тех, кто предал Меня тебе». «Вот и на ВСЕХБ такой грех предательства лежит, а ты вместе с ними (со ВСЕХБ) теперь предаешь Христа в лице Его меньших братьев. Алексей Леонович начал оправдываться:
— Ну что вы, братья, я только примеры привел.
Я, кстати, только один предательский пример привел, а Алексей Леонович привел их три против узников и гонимого братства.
— Привел примеры, чтобы оттенить главную мысль, — продолжал оправдываться Леонович.
Братья Киевские сказали ему:
— Ты всю проповедь построил на тенях с целью бросить тень на страдающую церковь.
Но ему это не дошло до сознания. А в Ленинграде произошел следующий разговор приближенной сестры Аиды с Ярлом Николаевичем. После того как он с Николаем Леоновичем побыли на собрании в регистрированной общине ВСЕХБ и говорили ободряющие для церкви проповеди, сестра Аида подошла к Ярлу Николаевичу и подарила ему от ленинградской гонимой молодежи альбом. На первой странице было написано: «Борцу за истину и свободу». Он подарок взял, но рассмотреть дарственную надпись не успел. Много было желающих поприветствовать их с Николаем Леоновичем и хотя бы коротко поговорить. Но вот пришло время Ярлу Николаевичу и Николаю Леоновичу уезжать в Москву. На перрон вокзала пришли провожать друзья гонимой Ленинградской церкви с сестрой Аидой. Доступиться же до них было нельзя. Они вели веселую беседу со старшим пресвитером Ленинградской обл. Фадюхиным. Он тоже был предателем, посадившим пресвитера гонимой церкви Маховицкого Ф.Л. и других братьев. Аида после нескольких тщетных попыток отвлечь Ярла от Фодюхина к молодежи наконец подошла к Пейсти вплотную, взяла у него подаренный молодежью альбом. Затем зачеркнула слова «Борцу за истину», и написала: «Брату, сказавшему хорошую проповедь такого-то числа» — и отдала альбом Ярлу Николаевичу. Он прочел первую, зачеркнутую, запись и новую, и начал удивленно спрашивать:
— Что это значит?
Аида говорит:
— А чего вы с этими отступниками целуетесь?
— Ну нельзя же так резко обращаться с братьями, — говорит Ярл Николаевич.
Аида опять говорит:
— Это вы с ними так любезничаете, потому что они вас провожают домой к жене и детям, а если бы они вас проводили от жен и детей, на Сибирь на несколько лет, то вы бы относились к ним так, как и мы. И Апостол Павел писал Тимофею: Александр медник много сделал мне зла. Берегись его и ты.
Но до Ярла Николаевича и других братьев Запада это не доходило. За возможность сказать несколько проповедей за «железным занавесом», т.е. в стране, где престол сатаны, они закрывали глаза на многое. А такой деятель, как евангельский радиопроповедник Сергей И.М. даже текст «Помните узников, их 200» порвал и ногами потоптал во ВСЕХБ в Москве. Зато у себя, на Западе, они выглядели как герои: побыли в логове львином и целые возвратились, да еще и с фотографиями, где они проповедуют в Союзе. Братья Оргкомитета, а затем С.И. по-немногу начали понимать, что на Западе верующие находятся в духовной спячке, и от них помощи ожидать не приходится. Но к этому пониманию шли долго и мучительно.

 

18. Николай Мельник против «чайных ложечек»

А в то время, один из молодых братьев сказал проповедь о подобных Алексею Леоновичу миссионерах. Он взял в основание историю Давида, когда он воевал с филистимлянами. Был зной и Давид сильно захотел пить. Он вслух подумал: «Кто бы напоил меня из колодца Вифлеемского, какая там вода чистая и холодная!» Это был его родной колодец. И вот три героя из Давидова окружения решили угодить своему военачальнику Давиду. Пробились через войско филистимлян, почерпнули воды из колодца Вифлеемского, и, с боем возвратившись, дают воду Давиду. Давид сам был не из робкого десятка. Он в свое время один выступил против всего филистимского войска во главе с Голиафом и победил и Голиафа, и филистимлян. Но теперь, когда Давид увидел, какой ценой добыта ему вода, он воскликнул: «Сохрани меня Бог, чтобы я пил эту воду. Это кровь этих мужей, которые рисковали своей жизнью, чтобы принести мне ее». И вылил воду во славу Бога. Но этим история Давида не закончилась. Он поднял весь народ, разбил филистимлян, освободил Вифлеем с его колодцем и теперь все, и стар и и мал могут пить с него. А вот те, кто приезжает в СССР, становятся на проповедь и словом не обмолвятся об узниках, как раз и являются теми, кто пьет кровь мужей сих, т.е. узников. К ним, приезжим с Запада, брат в проповеди приплюсовал и тех, кто бросился в сеть регистрации. «Мы на это не пойдем! — продолжал он. — Весь удел! Свободу проповеди для всех отвоюем, а затем будет пить и мы, и дети, и гости из-за рубежа из этого колодца».
Жаль, что брат не дожил до этих дней. Но его надежда на победу над «филистимлянами» осуществилась. Хотя на основании обетований Божьих я верю, что и этот молодой брат, Коля Мельников, получит от Господа награду за свой вклад в дело победы благовестия в СССР. В молодости, в узах за благовестие, он потерял здоровье, а затем рано ушел к Господу. Баварцы, да и члены других церквей Харьковской области, помнят, когда Коля, проезжая через Харьков в отпуск со ссылки после первого срока, говорил проповедь в Баварии. Общение было летом под каштаном в моем дворе. Коля говорил о намерениях Божьих. Он читал из книги Иеремии: «Только Я знаю Мои намерения о вас, намерения во благо, чтобы дать вам будущность и надежду», а также слова Иова из 42 главы: «Знаю, что Ты все можешь и что намерение Твое не может быть остановлено».
В подтверждение истинности этих слов Коля привел пример о борьбе народа Божьего в СССР: «Намерения Божьи во благо церкви — это проповедь Евангелия. Будущность, которую Бог хочет дать народу Своему, это спасенные дети народа Божьего. Эти намерения Божьи вступили в противоречие с намерениями мира прекратить проповедь Евангелия и не допускать ко Христу детей, то есть лишить церковь будущности на земле. Но намерение Божье не может быть остановлено! И Бог делает так, что и гнев человеческий обращает во славу Себе (Пс. 75:11), т.е. и враги помогают осуществлять намерения Божьи. Когда в нашей безбожной стране загорелся огонь жертвенной любви Божьей у группы церквей, а особенно братьев ЕХБ, сатана решил с этим огнем справляться как медведь с костром в тайге. (Коля сидел в Сибири). Медведь решил справляться с костром по-своему, по медвежьи. Начал из костра выхватывать горящие поленья и разбрасывать их по тайге. Костер не угасает, а еще больше разгорается. Медведь еще яростней набрасывается на костер и старается подальше бросать горящие поленья. Вскоре ему представляется отнюдь не радостная для него картина. По всей тайге полыхают костры, зажженные им самим теми поленьями, что он разбрасывал. Медведь бросается к одному полену, а там уже костер, к другому — то же самое. Начинает и там выхватывать горящие поленья и разбрасывать их дальше, по тайге. Этот пример из таежной жизни Сибири, где не один я отбываю наказание, я привел, чтобы провести аналогию с действиями другого медведя, сатаны, в нашей дремучей тайге СССР. Загорелся костер братской любви на Украине, а сатана свою лапу на него наложил и начал горящих братьев разбрасывать — кого в Воркуту, кого в Сибирь, кого на Дальний Восток, на Урал, на Алтай, по всей тайге. И что же? Горят костры! «Суровый край ты, Север, но проклятья от Божьих слуг тебе не услыхать! Зимы твоей холодной объятья, мы теплым словом будем согревать, Бессилен ты пургою ледяною в сердцах огонь Господень угасить. И всей колючей проволкой стальною не в силах дух святых поработить».
И чем больше разбрасывает сатана поленья братьев- узников, тем больше появляется и новых костров. Новые души приходят к Богу а остывшие вновь загораются любовью к Богу и Его делу. Поэтому, братья и сестры, намерение Божье не может быть остановлено. И если мы, подобно Иову, остаемся верны Богу, то и все умыслы сатаны против нас Бог обратит к нашему благу и к Своей славе».
В заключении своей проповеди брат Коля спел свой псалом «С бурей жизни я сражаюсь, воин я Христа, не страшусь, не отступаю с Ним я никогда. В Его армии спасенных правда лишь царит, и врагов хоть миллионы, Он меня хранит». После общения мой сын Анатолий, который привел своего неверующего одноклассника, сказал: «Если уж быть верующим, то только таким, как Коля Мельник. Это мы со своим одноклассником так рассудили, когда слушали проповедь и пение Коли».
Через несколько лет, находясь уже на смертном одре от быстро прогрессирующей болезни, Коля Мельник пропел свой последний гимн. В нем, на фоне его страданий, Коля уже предвкушал небесную радость и забвение всех своих болей.
 
И когда приду я в вечность,
Этот гимн опять спою,
Гимн святой и бесконечный
Про святую жизнь в раю.
 
В этом гимне утешенье,
Зов небесной красоты,
В нем и сила и забвенье,
Этот гимн, Спаситель, — Ты.

 
С этим гимном на устах молодой христианин, узник за веру во Христа, и ушел в вечность, не дождавшись рождения своей первой дочери. На его погребении один из братьев сделал такой призыв: «Кто хочет понести дальше знамя любви и благовестия, которое нес до самого конца своей земной жизни брат Коля, станьте на его место». Один брат сказал: «Я согласен идти таким путем, как и брат Коля». Не хочу говорить, как этот брат справился со своим обещанием, но о брате Николае Мельник можно сказать, что его вера и по смерти говорит и действует.
Спустя много времени страданий, уз и гонений, когда над родиной нашей начала уже загораться заря свободы проповеди Евангелия, собралось большое молодежное общение. На нем был и участвовал в служении Женя Пушков, только недавно вышедший из уз. После того как он спел и сыграл на скрипке гимн покойного брата Коли Мельника «О Тебе пою, Спаситель», брат Женя призвал молодежь последовать примеру автора этого гимна посвятить свою юность Христу, чтобы петь Ему вечно. Первой вышла молодая девушка и со слезами заявила: «Я хочу отдать свое сердце Иисусу и идти за Ним до конца своей жизни, как шел мой папа». Евгений Никифорович спросил после общения:
— Сестричка, как тебя зовут и кто твой папа?
— Меня зовут Оксана, а папа мой — Николай Мельник, которого я видела только на фотографии.
Так своим гимном и после смерти настиг свою дочь и пригласил на путь Христов брат Николай Мельник. Я о нем упомнил потому, что он еще совсем юношей не соглашался пить живую воду по порциям, отпускаемым атеистами — по чайной ложечке, из колодца, захваченного безбожниками, хотя именно этому учили руководители ВСЕХБ, пытаясь обосновать власть безбожников над благовестием Писанием. Так, на съезде ВСЕХБ в 1963 г. Левинданто, старший пресвитер Прибалтики, заявил: «Апостол Павел говорил: “Для меня открыта велика и пространная дверь”, а для нас открыть чуть-чуть и за это будем благодарны властям, что совсем не закрыли».
Братья-служители пробужденной церкви и такие горячие проповедники, как Коля, говорили: «Дверь открывает Христос, а не антихрист, но только верным, хранящим Слово Христа». Кроме того, чтобы из чрева потекли реки воды живой по обетованию Христа, надо выпить море, а не чайные ложечки, отпускаемые уполномоченным-антихристом. А это море есть Христос, призывающий: «Иди ко мне и пей». Не через старшего пресвитера, не через уполномоченного, а прямо ко Мне.
 

19. Правда о гонениях в СССР

В последующие годы, когда мир увеличил дозировку воды в обмен на предательство дела освобождения церквей ЕХБ от ига атеистов, ухватившихся за порцию через регистрацию стало больше. Даже те, кто отбыли по два срока за борьбу с грехом, кинулись к этим дозированным водоемам. Но это произошло значительно позже. В 1964г. было в основном две группировки ЕХБ: борющиеся с госатеизмом и обличающие его (Оргкомитет и церкви поддерживающие его борьбу) и полностью капитулировавшие перед госатеизмом (ВСЕХБ и церкви регистрированные, зависящие от ВСЕХБ). Во внутригосударственной борьбе ВСЕХБ был на стороне госатеизма, хотя многие братья и сестры регистрированных общин поддерживали и материально и молитвенно страдающее, но борющееся братство. Между этими двумя группами ЕХБ в СССР началось состязание за влияние и поддержку Всемирным Союзом Баптистов (далее ВСБ). Гонимому братству нужна была поддержка и моральная и материальная для борьбы против госатеизма. Из-за «железного занавеса» коммунистов, Оргкомитету иметь прямую официальную связь с ВСБ, а также с церквями и Союзом Запада, не было возможности. ВСЕХБ же имели в этом отношении преимущество. Они входили во ВСБ. Официально они заявили, что представляют все церкви ЕХБ и ХВЕ за границей, а Оргкомитет — это кучка раскольников, нарушающих законы государства. Их за это наказывают, а они клевещут и на власть государственную, и на духовный центр ВСЕХБ. Для подтверждения своей версии о свободе совести в СССР ВСЕХБ приглашали верующих с Запада посетить Москву, Киев, Харьков и убедиться, что Оргкомитет и поддерживающие его служители клевещут на социальный строй. Совет по ДРК поддерживал приглашение и Министерство иностранных дел давало визы на въезд баптистов Запада в СССР и на поездки работников ВСЕХБ, проверенных в КГБ, за границу. Правда, Билли Грэму долго не давали возможности посетить Союз. Причина в том, что на вопрос, как он смотрит на коммунистов, он ответил: «Для меня все коммунисты, социалисты и капиталисты без Христа — сатанисты».
В основном приглашали служителей Африки, Индии, социалистических стран и поддавшихся давлению радиопроповедников. Многие посетители-протестанты были только религиозными деятелями и толку от встречи с ними для гонимых было мало. Зато они были хорошими агитаторами за советский образ жизни в Африке и Латинской Америке. Радиопроповедники очень боялись потерять возможность приезда в Союз, поэтому всячески избегали встреч с отделенными ЕХБ. Поэтому в Оргкомитете, а затем и СЦ, долго бытовало мнение — о положении ЕХБ в СССР за границей не знают. Стоит лишь передать документы от гонимого братства в ВСБ — и он поднимет баптистов всего мира в защиту верующих ЕХБ в СССР.
Со временем эти радужные мечты у нас начали рассеиваться. Помогали в этом даже журналы ВСЕХБ. В них афишировался экуменизм, а также были намеки, что и ВСБ экуменического толка. Затем стало известно, как переизбирался Президент ВСБ. Стало известно, что вновь избранный президент ВСБ Таунли Лорд охранялся четырьмя милиционерами. Это возмутило даже регистрированные церкви ЕХБ в Союзе: «Вот это апостол! Охраняемый не Богом, а милицией».
Все это потихоньку приводило к мысли — за границей поддержку от верующих надо искать не через ВСБ, а через церкви в разных странах. Поместные церкви не связаны, так как Союзы. Они могут сами усматривать и материальную и духовную поддержку. Хотя это решение было для нас вынужденным, спустя годы мы убедились, что оно было от Бога и было правильным.
На Западе братья ЕХБ и другие христиане, пользуясь свободой печати, начали распространять сведения о братьях-узниках в Союзе, о Хмаре Н. и других. Это отбросило планы атеистов против церкви в СССР назад. Но КГБ не сдавалось. Чтобы отбить желание у Запада публиковать сведения о гонениях на верующих ЕХБ в СССР, они начали провоцировать фальшивки с ложными сведениями. Некоторые с них были разоблачены, а некоторые попали в руки русской эмиграции, а не ЕХБ. Те, не имея связи с ЕХБ в СССР, приняли фальшивку за правду и напечатали в эмигрантской газете. Вот уж атеисты злорадствовали! Почти в каждой республиканской и областной газете была опубликована эта провокация. А написано было в ней, что молодого христианина, Иосифа Бондаренко, замучили в застенках советской тюрьмы и никто не знает, где его и могила. Ну и далее, в таком минорном тоне, напечатана вся короткая статья. А затем заключение редакции атеистов: вот что делают сектанты-раскольники младо-баптисты и их зарубежные прихлебатели.
Эта провокация была проделана КГБ для травли гонимой церкви в СССР и для того, чтобы на весь мир дискредитировать сообщения о гонениях в СССР: вот вам! Сообщение о смерти Иосифа, а он жив! Так и все остальное — клевета на СССР и его строй. После этой фальшивки все сведения о событиях в гонимой церкви ЕХБ в СССР передавались только доверенными людьми и в надежные руки братьям ЕХБ. Это замедлило публикацию сведений о борьбе церкви ЕХБ с атеизмом и отступниками за границей, но зато исключило возможность КГБ подсунуть фальшь. Но от первой провокации пропагандистский аппарат КПСС долго еще пожинал свои злые плоды. Если после смерти замученного Хмары Н. гонители в СССР под давлением мировой общественности умерили пыл в гонениях на верующих ЕХБ, то после ложной публикации о смерти Иосифа Бондаренко вновь распоясались.
Я это описываю, придерживаясь не строгой хронологии с привязкой к определенной дате, а больше придерживаясь личностей и событий с ними связанных или определенных событий в церкви, в братстве или в мире.
Хочется отметить, что реабилитация Ястребова В.С. и других узников — это не только плод ходатайств СРУ, гонимых церквей СССР и верующих всего мира, но и смерть Хмары Н. Его жертва сделала свое дело. Но антихристы из аппарата КПСС, освобождая узников, не переставали гнать служителей Оргкомитета и нерегистрированные церкви. В своей статье Анашкин, зам. председателя Верховного Суда СССР, оценил действия поместных судов и следственных органов в отношении ЕХБ как незаконные и репрессивные. Анашкин дал комментарии на 209 ст. укр., 227 ст. росс. и аналогичные статьи в респуб. СССР. Эта статья гласила: «Уголовным преступлением является создание групп под видом религиозной деятельности с целью наживы и вовлечение в эти группы несовершеннолетних для бытового разврата». Максимальный срок по ней 5 лет заключения и 5 лет ссылки с конфискацией имущества. Братьев Оргкомитета и служителей гонимых церквей судили по этой статье и давали сроки 5+5. Получил такой срок Прокофьев А.Ф. в 1962 г., а затем и Ястребов В.С. По этой статье судили и сестер, занимающихся с детьми. Некоторые из сестер тоже получили по 4 или 5 лет, правда, без ссылки.
В своем комментарии Анашкин на юридическом языке доказал, что применять эту статью к нерегистрированным общинам вероисповеданий, признанных религиозными во всем мире (а не изуверскими, как гласит статья) нельзя, что они имеют такое же право на свое существование и служение, как и регистрированные. Разница только в том, что нерегистрированным государство не может гарантировать своей защиты как религиозной организации. Как граждане СССР, нерегистрированные верующие пользуются всеми правами граждан, и никто не имеет права препятствовать им в проведении богослужений. Эта статья наделала много шуму. Верующие нерегистрированных общин ухватились за нее как за что-то, дающее гарантию на свободное служение. А КГБ и уполномоченные ДРК озлобились и доказывали, что это только личное мнение Анашкина и 209 ст. будет и впредь применяться к нерегистрированным общинам. До этой статьи Анашкина Баварская церковь несколько раз писала заявление в Верховный Совет СССР об отмене этой 209 статьи.
Особенно много заявлений из Харькова и области об отмене 209 ст. было написано после суда над В.С. Ястребовым. Но после комментария Анашкина мы поняли, что сама ст. 209 для верующих не представляет никакой опасности, если ее законно применять. Мы начали писать, что статью 209 применяют к ЕХБ незаконно. Чтобы подвести под эту статью отделенных ЕХБ, атеисты пустились в некоторых городах на изуверскую хитрость. Так, в Барнауле во время служения церкви ЕХБ в молитвенный дом ворвались несколько десятков атеистов. Закрыли входную дверь и несколько часов никого не выпускали из молитвенного дома, ни в туалет, ни к воде. Сами же атеисты начали в тесном помещении реветь трубами духового оркестра. У многих верующих начали болеть головы от этого рева. Но на этом садизм атеистов не закончился. Все они начали курить в помещении. От многих из них несло перегаром еще тогда, когда они вошли, и уже это сделало атмосферу в доме удушливой. После того как они еще и накурили, некоторые начали терять сознание. Этого милиции и нужно было. Было составлен акт: по такому-то адресу собирается изуверская секта, причиняющая вред здоровью граждан и особенно детей. Во время посещения работниками гор власти от их «радений» потеряли сознание несколько человек. Далее перечислены потерявшие сознание и подписи милиции и понятых. Атеисты могли дождаться и большего количества потерявших сознание, но кто-то из друзей выбил окно и в дом ворвался свежий воздух.
Почему на Барнаул обрушились такие жестокие гонения от местных властей и КГБ? Во-первых, это было мщение за разоблачение убийства Николая Хмары. Барнаульские служители описали следы издевательств на теле замученного брата. Они же, вместе с сестрой Марией и кулундинскими братьями, составили заявление в Правительство. Сестра Тоня, жена Д.В. Минакова, пресвитера барнаульской церкви ЕХБ, будучи членом СРУ, подписала составленное при ее содействии обращение СРУ по поводу смерти брата Н. Хмары ко всем христианам мира и Правительствам христианских стран. Это обращение возмутило местных пропагандистов коммунистического морального кодекса. Многие из них верили ложным лозунгам КПСС так, как верующие Библии. Когда же верующие гонимых церквей ЕХБ начали писать обличительные заявления в Москву, а их оттуда пересылали на места разбираться, то местные власти узнали о мученической смерти Хмары Н. Плюс «Голос Америки», «Би-Би-Си», «Радио Свобода» и другие радиостанции передали эту весть на многих языках, на что местные атеисты отреагировали: это ложь, это провокация, такого в Союзе не может быть.
В Киеве, у одной нашей сестры-старицы, сын был подполковником милиции. Он хорошо относился к гонимым ЕХБ, из уважения к своей благочестивой матери. Но после этого сообщения взорвался: «Гонят вас, да и не напрасно: зачем клевещете на Советскую власть? И ты подписала заявление!» Сестра спокойно ответила: «Сынок, я слышала свидетельства очевидцев и верю им больше, чем атеистам. А ты можешь проверить сам. Возьми и позвони в Барнаул или в Кукунду, в их милицию. Вот и узнаешь. Сын молчал с месяц, а потом, на вопрос матери, что он узнал, ответил: «Виновных в смерти Хмары уже наказали». Но его самого это известие так шокировало, что однажды в электричке мы ехали с молодежью в пригород Киева на общение. Рядом с нами сидел возле окна подполковник милиции. Молодежь начала петь христианские гимны. Он сидел не проявляя никакой реакции. Мне это показалось очень странным, так как я знал, что в Киеве верующих милиция обливала водой с пожарных машин осенью, в холодное уже время. В ответ на мой вопрос друзья Киева и рассказали мне вышеизложенную историю.
Так вот, таких звонков в Барнаул, а также заявлений и протестов со всего Союза от ЕХБ было очень много. Это и злило местных властей. Это одна сторона. С другой стороны, гонения набрали своих оборотов при участии Хрущева и членов ЦК КПСС. Когда же у Хрущева начали трещать его экономические планы и надо было закупать пшеницу у Америки, а там был принят закон не торговать с теми странами, где есть дискриминация религиозная или политическая, то в конце 1963 г. он начал играть в демократию. В начале 1964 г. это проявилось еще больше. Местные же атеисты, особенно КГБ, двигались по инерции, привычным курсом гонений. Притом они не скрывали своего отношения к самому Хрущеву.
Так, в феврале 1964 г. на одно из общений Баварской церкви пришел работник КГБ Белик с милицией и понятыми. На их попытку переписать верующих в собрании мы ответили отказом. Это было принято на членском собрании после определенных событий. Мы начали доказывать Белику, что он нарушает законы, и мы будем писать власти.
— А у нас нет власти, — говорит нам Белик.
— А Хрущев? — говорим мы.
— Это пустое место, — ответил он.
Поэтому не удивительно, что и на статью Анашкина барнаульские власти отреагировали по-своему. Мол, для нас статья Анашкина — это пустое место.
О еще одной стороне я уже упоминал раньше. Законы о свободе слова, собраний, совести писались в СССР не для граждан, а для международной агитации. Для внутреннего пользования в самой демократической Конституции СССР была статья о том, что руководящей силой советского государства является КПСС. А свое конституционное право КПСС осуществляла не через государственные законы, а через влияние госаппаратчиков на исполнительные власти республик, обкомов и райкомов. Поэтому все госслужащие от председателя совхоза или колхоза до председателя Совета Министров боялись не закона, а партии безбожников. Проще сказать, телефонных звонков секретаря КПСС. И выполняла в первую очередь распоряжение «партфюрера», т.е. секретаря КПСС любого ранга. Кроме того, не все делали это, понимая, что воля партии — это образец справедливости и чести. Но при той системе сделать что-то по совести или даже по советскому закону было почти невозможно. И эта сеть беззакония была так хитро сплетена, что попадали в нее и верующие.
В эти годы я как-то посетил г. Грозный. Там была небольшая группка отделенных ЕХБ. Так как я еще не знал об их служении, состоянии и устройстве, то и начал выяснять эти вопросы. Ну и выяснились две главные проблемы: нет служителя и трудности с квартирами для собраний. Начали беседовать кого можно избрать у них на служителя. Один брат говорит:
— Да вот, у нас есть брат, который проповедовал в доме Евангелия в Ленинграде в 20-е годы. Он учился у Каргеля и был благовестником. Когда же ВСЕХБ начали внедрять Новое Положение, он не согласился с ним и его отстранили от проповеди.
— Так чего же еще вам надо? — говорю друзьям. — А вы, брат, согласны нести служение? — спросил я брата.
— Да, я хочу служить Господу так, как тот человек, у которого Иисус совершил Пасху перед Своей смертью, которого даже имени нет в Евангелии.
— Так это и хорошо, — говорю я брату. — Приготовьте горницу для Христа и Его церкви, послужите церкви, а имени вашего не обязательно знать в КГБ или в Союзе.
Вся группка верующих поддержала это предложение и уже серьезно предложили брату служение. Брат долго оправдывался и отказывался, но когда его ложные аргументы рассыпались, он честно признался: «У меня сын — инженер, член партии, и невестка — член партии. В Горкоме им сказали: “Если отец ваш будет активничать в секте отделенных ЕХБ, исключим из партии и выгоним с работы”. “А мы тогда придем и повесимся у тебя в доме”, — сказал сын».
Вот брат и не может служить Господу ни своим домом, ни своим даром. В таком положении оказался и брат Пасько в г. Чугуеве. Такие же условия поставила ему дочь, когда брата предложили избрать пресвитером церкви. Но это были люди, которые, хотя и из верующей семьи, но лезли из кожи вон, чтобы угодить миру, если бы потребовалось, то и путем отречения от своих родителей. Были же люди и в этой системе, которые, как Лот, мучились в душе, но не знали, как вырваться из этой сети.
Когда Володю судили второй раз, в Москве я побеседовал с женщиной, адвокатом Володи. Это было еще время расцвета атеизма. Она рассказала свою рабочую биографию. «После окончания юридического факультета работала несколько лет судьей в Москве. Ну и, само собой разумеется, член КПСС. Часто попадались дела, по которым, согласно уголовному кодексу, надо давать минимум 8–10 лет. Но вот звонок из райкома или Горкома: оправдать (насильника, хулигана и т. д.) Я отвечаю: “По материалам следствия не могу дать меньше 8 лет”. — “Тебя зачем учили?” — продолжает секретарь. — Не выполнишь, слетишь с работы и из партии исключим”. Или наоборот, обвинения ложные, надо собрать показания, свидетелей и освободить человека из-под следствия, но звонок — дать 5 или 10 лет, он оскорбил сына какого-то великого партийца (а на самом деле не дал издеваться над девушкой). Сколько не доказывай, результат один и тот же: или выполняй “руководящую роль партии”, или потеряешь работу. Я несколько раз писала заявление об увольнении с должности судьи. Меня вызывали в райком и все заканчивалось так: “Работай, где тебя поставила партия”. Ну, конечно же, и как прикажет партия. Но вот я пошла в декретный отпуск и уволилась. А затем устроилась адвокатом. Теперь у меня на душе спокойно: лучше людей защищать, чем судить».
Так закончила свою биографию адвокат г. Москвы. Это одна из тех, которая мучилась в совести, а все равно делала то, что требовала партия. Как Пилат омыл руки, но все равно осудил Христа на крестную смерть. Поэтому от статьи Анашкина до Конституции СССР и Законодательства религиозных культов нерегистрированные общины не могут пользоваться ничем, до действительной свободы совести в СНГ еще более 20 лет будет действовать телефонный звонок «партбосса». По Писанию это называется: «Вот сатана будет ввергать вас в темницу, чтобы искусить». Это была репетиция правления антихриста, человека греха или, как он еще называется, беззаконника, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего. Но правление антихриста будет над всею землею, а репетиция или подготовка прошла на 1/6 планеты: законы есть, а никто их и не думает выполнять. И всем сходит с рук. Но вот появляются люди которые живут по закону Христа, закону любви, и беззаконник находит способы беззаконно ввергать этих людей в темницу. Гонения на христиан были и в других странах. Есть они и сейчас. Но там против христиан приняты законы. В СССР же таких законов не было. В своих заявлениях в Правительство СССР в 60-е годы верующие ЕХБ писали: «Прекратите беззаконные репрессии. Вы делаете преступление не только против Библии, но и против законов своей страны. Издайте законы о репрессиях против верующих ЕХБ, и мы будем писать не вам, а христианам всего мира». Такого содержания заявление писала и Баварская церковь. Потом, когда СРУ опубликовал и распространил текст этого заявления, нам, харьковским братьям, и мне лично на Всесоюзном совещании служителей и братьев гонимых церквей друзья сделали замечание: не надо просить о принятии репрессивных законов, атеисты и сами к этому придут. Так пусть приходят к этому не по нашим заявкам или прошениям. Наше дело, пока законы государства не против нас, требовать от власти их соблюдения.
И вот, 1965 г. начался усилением заявлений протестов, обличений, открытых писем в Верховный Совет (Президиум), в Совет Министров, в ЦК КПСС, а копии рассылались местным властям тех областей СССР, где ЕХБ испытывали беззаконные гонения. Вследствие этого начали выпускать братьев-узников нашего гонимого братства. Но выпускали не всех. В нашей области были освобождены М.С. Говорун и В.С. Ястребов. То ли от того, что Нина Ястребова была членом в СРУ и подписывала все общиесоюзные заявления с Лидой Говорун, но Владимир Степанович вместо 10 лет, которые ему дали, не отсидел и трех. Притом был не амнистирован, а реабилитирован. Реабилитированы были и другие братья. Но не все.
Работники идеологического сектора ЦК и Совета по ДРК начали осторожно отрабатывать сделку с гонимым братством, которую они предлагали нам с Г.П. Винсом и Г.К. Крючковым во время наших ходатайств о съезде ЕХБ в СССР под руководством Оргкомитета. И хотя мы не дали ни слова согласия на то, чтобы прекратить работу Оргкомитета по руководству церквами и по подготовке к съезду в обмен на освобождение узников, они начали освобождать узников. Но в то же время по местам не прекращались гонения. Братья, бывшие узники, были настолько ободренные действием руки Божьей, сломившей планы атеистов «закрыть к 1965 г. все молельни», что решили и далее наступать на всю силу вражью. А конкретно — ехать в Москву, в приемную Президиума Верховного Совета, и добиваться встречи с Микояном, чтобы подать ему заявления от гонимых церквей, а также проиллюстрировать материал фотодокументами о разгонах пожарными машинами и собаками, с отобранными домами, разрушенными домами молитвы и другие.
Почему к председателю В.С. Микояну? Мы мерили мерками других стран, где Президент, председатель Верховного Совета, — это сильная личность с большими полномочиями. И если он издает указы и подписывает законы, то он в силах и контролировать их исполнение на всех ступенях власти. Подходы к зданию Президиума Верховного Совета СССР в г. Москве изучили заранее. Также и время приема зам. председателей и секретарей Приемной. Но главное в этом мероприятии было все же убедиться, знают ли правители, что происходит в стране, которую они возглавляют. Если нет, пусть узнают. Если знают, тогда пусть об этом узнает и весь мир — что в СССР репрессии исходят от правителей. Как, например, узнал об этом один студент из Африки, когда на большое общение в лесу пришла милиция с солдатами, на что он сказал: «Что-то у вас нет той свободы, которую вы пропагандируете в Африке».
К этому посещению готовились тщательно. И оно состоялось. В приемную Президиума Верховного Совета СССР зашли 85 братьев с разных регионов СССР. Это были в основном бывшие узники. На просьбу о встрече им ответили отказом. Братья сказали, что не уйдут из Приемной, пока не получат положительного ответа от Микояна. Вместо Микояна в Приемную вызвали Генерального прокурора СССР Руденко, который от СССР участвовал в Нюрнбергском процессе над фашистским руководством Германии. Он вошел в Приемную во всем блеске своего золотом шитого мундира и начал орать на братьев:
— У нас достаточно силы, чтобы призвать вас к порядку!
Но братья его пыл умерили:
— У власти против безоружных и невинных людей должна быть не сила, а закон. Мы — граждане страны, и требуем соблюдения законов нашей страны органами власти на местах. Вы от верующих ЕХБ уже получали сотню заявлений о беззакониях, творимых над верующими в стране, и до сего дня не употребили ту силу, которой здесь хвалитесь, для пресечения этих беззаконий над верующими. Вот поэтому мы и пришли к высшей законодательной власти с требованием навести порядок во взаимоотношениях государства и церкви согласно существующих в стране законов. Вы этого не в силе сделать, поэтому мы к вам и не идем, да и здесь, в Приемной, с вами не о чем разговаривать.
В конце концов Микоян дал согласие на встречу с представителями церквей в составе 5 человек. Встреча была назначена на 24 сентября 1965 года. Я поехал в Москву, чтобы поддержать братьев, которые пойдут на встречу с Микояном. Но оказалось, что 22 сентября братьев срочно вызвали в Кремль, как бы для обсуждения организации и проведения встречи. Братья забрали с собой все фотодокументы и заявления и пошли. У них проверили документы и вдруг объявляют, что встреча будет сейчас, Микоян А.А. ожидает. Братьев повели к нему. Он принял их стоя. Братья выложили ему все доказательства на фотомонтаже о гонениях на верующих ЕХБ и начали объяснять. Во время беседы кто-то из братьев, пытаясь убедить Микояна, что они не для пропаганды о гонениях собирали этот материал, произнес такую фразу:
— Вы поймите нас правильно…
Микоян резко перебил:
— А что, здесь могут еще и неправильно понять? — А затем добавил: Продолжайте.
Братья продолжили и сколько можно за короткое время изложили суть проблемы и нашу точку зрения на ее разрешение. Прекратить гонения на верующих ЕХБ, не вмешиваться во внутрицерковную жизнь и дать разрешение на проведение съезда Церквей ЕХБ поддерживающих Оргкомитет. Микоян сказал:
— Оставьте все, я дам указание разобраться.
Но официального ответа делегация братьев так и не получила.
Все церкви братства об этом ничего не знали и 24 сентября 1965 года с постом молились о предстоящей встрече в этот день. Это была пятница, поэтому во всех церквах был пост. Я только приехал из Москвы утром 24 числа сразу пошел на собрание, которое было у Веры К. Было уже около 10 часов утра и церковь горячо молилась о благословении братьев, которые должны идти на встречу с Микояном. Я прочитал место из Исаии 65:24: «И будет, прежде нежели они воззовут, я отвечу им», а затем объявил, что встреча уже состоялась, и 5 братьев были на приеме у Микояна 22 сентября.
Почему власти поступили так, тогда мы не знали. А через время одна сторона дела или, точней, предположение выяснилось. Однажды, во время сильных гонений, мы объявили трехдневный пост по всему Союзу. После поста всегда происходили какие-то большие потрясения или в стране, или во всем мире. И эти потрясения были не в пользу атеистов нашей страны, стоящих у власти. Поэтому, когда объявили Всесоюзный пост, а тем более трехдневный, КГБисты говорили: «Эти раскольники, младо-баптисты, сначала объявляют голодовку, а затем от них можно ожидать чего-то непредсказуемого». Мы же не всегда планировали какое-то мероприятие и под него подстраивали пост, как и в случае с Микояном. Во время борьбы с госатеизмом иногда мы попадали в такие обстоятельства, что, подобно Иосафату, говорили: «Идет против нас множество, чтобы истребить нас, и мы не знаем, что делать, но к Тебе очи наши!» Вот и объявляли общий пост, а враги уже заранее ожидали от Бога какого-то удара.
Микояну же разобраться с ЕХБ не дало окружение Брежнева. Через несколько месяцев после приема делегации братьев ЕХБ его с должности председателя Президиума Верховного Совета сняли и отправили на пенсию, а его место занял Подгорный. То есть власть опять явно сосредоточилась в руках партии, Генерального секретаря Брежнева, идеолога Суслова и КГБ. Начавшаяся реабилитация узников ЕХБ стала затихать. Давление на верующих со стороны госатеизма начало потихоньку увеличиваться.